Латаль

Жрец спит, а я мурлычу у него под боком. Мне тепло и хорошо, но пора уходить. Я растворяю оболочку кошки и просачиваюсь в Межмирье. Жрец становится бесплотным, хижина — нематериальной. Пространство заполняется сущностями. Мы скользим лентами и перекручиваемся, образуем клубки и плетения, расходимся и отдаляемся, проникаем друг в друга и перемешиваемся. Мы слышим друг друга и чувствуем друг друга, мы — единое целое. Мы составляем Межмирье, и в нем нет ничего, кроме нас. Мир наполнен Межмирьем, а Межмирье — сущностями. Здесь тесно и пусто одновременно. Я вижу сны жреца, они тяжелы и безрадостны. Я ощущаю запах шалфея. Я знаю, что луна скрыта тучей, и скоро будет дождь. Дождь после праздника — это хорошая примета у людей. Они считают, что боги услышали их обращение и ответили им. Я знаю, что сын старосты сейчас не спит. Он бродит в лесной чаще, незряче раздвигая черные ветви, и оплакивает любимую. Его любимая была уготована богам с рождения, она не могла принадлежать никому из людей. Они вдвоем нарушили уклад, и теперь ему не будет покоя. Мир так богат! В нем есть луна, тучи и дождь. В нем есть любовь, непокой и сны. Ягоды, морковь и котелки. Кожаные ремешки, деревянные тотемы и бусы из желудей. Войны, болезни и мотыги. Зайцы, рисунки и родинки. Башмаки, сказки и желания. Зависть, ногти и путешествия. Труд, мясо и смерть. Морозы, ритуалы и холщевые рубахи. А в Межмирье есть только мы. Только просторы сущностей без горизонтов. Я слышу зов госпожи и взмываю ввысь. Скольжу меж подруг и сестер, скольжу внутри них. Пронзая слой сущностей, я попадаю в слой света — в луч богини. Он красно-оранжевый, свет праздника и удовольствия. Надмирье для меня состоит из моей госпожи. Я перемешиваюсь с ее сиянием, с этой красно-оранжевой далью без горизонтов, и теперь я — единое целое с ней. В Межмирье клубятся сущности, в Мире течет время, а я — в объятиях богини, и для меня нет ничего другого. Мы с ней заполняем вселенную, мы заполняем муравья, сидящего на листе подорожника. Мы заполняем сны жреца и слезы сына старосты. Мы заполняем бесконечность времен и пространств, бесконечность циклов, начал и концов. Мне никогда не быть такой большой, как когда я в растворе с госпожой. Теперь все, что знаю я, знает она. Я слышу звон масс крошечных колокольчиков. Это она говорит со мной. *** Я бегу вдоль реки, вдоль извилистого невысокого бережка, по мягким кочкам. Трава здесь густая, сочная и хрусткая, небо открытое, не забитое кронами. Я в обличии мальчишки. Вместо белой шерсти у меня белые волосы, вместо когтистых лапок — грязные босые ноги. На мне короткие штаны и длинная рубаха — все как у людей. Вода в реке теплая, я это заранее знаю и впрыгиваю в нее с разбегу. Брызги летят стеной, солнце в них играет, блеск слепит глаза. Я скачу по песчаному дну, шлепаю ладонями по воде, брызги летят, солнце играет. Как же хорошо! Как же богат и сочен Мир! — Да-да, забавляйся, юнец, — слышу мрачный голос за спиной. — Веселись, пока весело. Я поворачиваюсь и вижу жреца в зарослях рогоза. Он примял себе пятачок и сидит на нем, заметный с воды, но незаметный с берега. У него закатанные рукава, и клейма, опоясывающие предплечья, очень ярки при дневном свете. — Здравствуй, жрец, — говорю ему дружелюбно и широко улыбаюсь. Я вся мокрая, даже волосы. Иду к нему ближе, и мальки кидаются от меня врассыпную. — Здравствуй, юнец, — отвечает он так же мрачно. — Ты из какой деревни? Я машу рукой вверх по течению реки. С деревнями в низовье у них давняя вражда. — Из речников? — уточняет он заинтересованно. Я киваю и продолжаю улыбаться. У него лицо грубое, неласковое, невеселое, но мне все равно нравится. — Значит, умеешь лодки строить? — спрашивает. — Или не научился еще? Уметь — не умею, и даже не пробовала, но знаю, как это делается. — Зачем тебе? — я поддеваю песок дна, и вокруг ног становится мутно. Я знаю, зачем ему. Жители его деревни уже почувствовали гнев леса и гневаются на него за неудачный ритуал. Два человека отравились ягодами, которые прежде были съедобными, один заблудился и сгинул, охотники терпят неудачи. Жрец не сможет ничего исправить, и людское негодование будет расти. В конце концов, они пригласят другого жреца из дружественной деревни, который в ритуале Укоренения принесет его в жертву. Он не верит, что принесенные в жертву становятся духами, и не хочет умирать. Он хочет бежать из деревни, но путь через восставший лес тоже грозит ему смертью. — Это мое дело, зачем, — рубит он недобро. — А твое дело — сказать, можешь помочь или нет. Я улыбаюсь, поддеваю песок и отвечаю легко: — Могу. Его лицо чуть смягчается. Насупленные брови расслабляются, а в глазах возникает надежда. — Как зовут-то тебя? — спрашивает он мирно. — Я Хальданар. Не зови меня жрецом. Он расправляет рукава, скрывая клейма. Я улыбаюсь и никак не могу перестать. Вода такая теплая, а солнце такое лучистое. И стрекозы с васильковыми крыльями вьются вокруг. — Я Лат, — отвечаю привычно. — Можно сделать лодку из бересты и еловых веток. Это несложно, если с умом к делу подойти. Я важничаю, не имея ни навыка, ни опыта, а жрец бодрится от моих слов, но сразу сникает. Я слышу его мысль и тоже сникаю. Лес не позволит ему заготовить бересту, ветки, корни и смолу. Лес не подпустит его к своим деревьям. — А своей лодки у тебя нет? — спрашивает он понуро, глядя в сторону. Я могла бы украсть. Дело-то нехитрое — лодку от кола отвязать. Но если поймают, стыдно будет. — Есть своя, — отвечаю солидно. Жрец вскидывается на меня, как на спасителя. — Что возьмешь за переправу? Я совсем раздуваюсь от своей весомости. — Тебе только на тот берег? — уточняю с толком. Он пожимает негордыми плечами. — Ты ж далеко не поплывешь, — молвит печально. — Эх, была б у меня своя лодка, я бы вниз по реке поплыл, может даже до моря. Никто из его деревни не бывал у моря, и никто из их предков. Эти люди не кочуют. Вот степные племена за горами — те да. — Отважился бы? — спрашиваю недоверчиво, с усмешкой. Он встает рывком и становится таким высоким и видным, что я жалею о своем невнушительном детском облике. — Эй, юнец, — обращается грозно. — Помогаешь — помогай. Не помогаешь — не помогай. А дерзить не смей, понял? Я киваю. — Так что скажешь? — он шагает вперед и заходит в воду, гоня от себя круги. Я тоже делаю шаг вперед, и наши круги встречаются. — Завтра будет лодка, — заявляю твердо. — Жди здесь на рассвете. Он сомневается во мне, но надеется. Вид у него суровый — сомнения и надежды прячет. — Какая плата? — спрашивает негромко. Я не могу ничего придумать и улыбаюсь весело: — Сочтемся. *** Скинуть канатную петлю с кола — элементарнейшее дело. Рыбаки встают рано, но я пришла еще ночью, когда берег пуст. Люди долины никак не стерегут имущество — у них не принято воровство. Они убеждены, что боги жестоко накажут их за лиходейство. На самом деле богиня выгоды покровительствует не только торговле и честному заработку, но и любой прочей наживе. Когда я беру чужую лодку, сущность хищения в обличии лягушки наблюдает за мной из тины. Лодка скользит по воде с мягким плеском, звезды бледнеют наверху. Я не умею грести, и весло слишком тяжело для моих слабых детских рук. Я гребу с натугой, выбиваясь из сил, передвигаюсь медленно. Мне совсем не нравится это занятие, но мне приятно думать о том, как обрадуется жрец. Он нетерпеливо ждет в условленном месте. Завидев меня, он машет и улыбается. За плечами у него узел с пожитками, волосы заплетены в косу. Уже совсем светло, когда я добираюсь. Я неловко пытаюсь причалить, и он смеется надо мной. — Дурной из тебя речник, — сообщает он весело. — Точно в первый раз сплавляешься. Это ведь не твоя лодка, лживый ты мальчишка? Ему неприятно, что из-за него я краду и лгу, но он не подает виду. Он заходит в воду по грудь, подтаскивает лодку ближе к берегу и влезает в нее. Я с облегчением отпускаю весло. Мышцы у меня гудят, на ладонях влажно алеют свежие мозоли. Это вызывает у меня досаду. Я не привыкла к неприятным ощущениям тела. Я морщусь, рассматривая испорченную кожу, а жрец насмешливо треплет меня по волосам. — Ты вообще деревенский, неженка? — смеется он. — Ладно, окрепнешь, успеется. Он берется за весло, и мы удаляемся от берега. Он тоже не умеет грести, но быстро приноравливается. Руки у него сильные, весло в них играет. На водной глади появляются первые золотинки солнца. Сущность странствий — слуга бога простора и воли — провожает нас взглядом из оболочки утки. — Так куда мы плывем? — спрашивает Хальданар, разводя тихую воду. Я больше не зову его жрецом, потому что он больше не жрец. Теперь он отщепенец — человек без племени, бродяга. Для жителей долины отколоться от общины и уклада — это страшная беда. Изгнание для них — худшее наказание из тех, что могут прийти от людей. Но Хальданар совершенно не печален. Он не любит деревню, уклад и свое занятие, не любит богов и духов за то, что те алчны до жертв. Он мечтает попасть в город у моря, который нафантазировал себе, наслушавшись рассказов скитальцев. Он ничего не знает о городе, но представляет его местом свободы, раздолья и изобилия. Он ждет от меня ответа, но я не отзываюсь, потому что вдруг понимаю что-то. Я вижу глаза утки — сущности странствий — и знаю то, что знает она. Она осталась далеко, человеческое зрение не дает разглядеть ее глаза, но я вижу их своим внутренним зрением сущности. Я знала это и сама, но оставляла без внимания, беспечно отвлекалась. А теперь я постигла, осмыслила, вспыхнула разумением… И паника захлестнула меня. — Нет… — бормочу я, по-человечески хватаясь за голову. — Нет, я не хотела… Нет, о, госпожа… Не думая о свидетеле, я растворяю оболочку и принимаю естественный облик. Делаю попытку просочиться в Межмирье и бьюсь в заслонку. Пробую снова, и снова бьюсь. И снова, и снова. Межмирье не пускает меня. Меня изгнали. Заперли в Мире. Это кара за то, что я помогла человеку. Сущности не должны вмешиваться в дела людей — это закон. Я мечусь по лодке, и она не становится нематериальной. Хальданар не становится бесплотным. Пространство не заполняют сущности. Ничего не меняется. У меня больше нет дома, госпожи, сестер и подруг. Нет ничего моего. В отчаянии я возвращаюсь в облик мальчишки, сворачиваюсь на дне лодки и горько плачу. Совсем как человек. Моя грудь содрогается, мышцы обмякли, я хватаю ртом воздух и что-то бормочу, подвывая. Я чувствую, что Хальданар берет меня за плечи и слегка трясет. Он бледен, как рассветное небо, ошеломлен и напуган, но сейчас в нем больше сострадания, чем страха. Он сражен и обескуражен моими метаморфозами, но сейчас он видит рыдающего ребенка и жалеет его. Когда мое хлипкое тело выдыхается, я повисаю в руках Хальданара, а он прижимает меня к себе. Он гладит меня по голове, утешая, а я вытираю слезы о его рубаху. Я пытаюсь говорить, и слова получаются дергающимися и рваными. Я говорю, чтобы он плыл к морю, и что лодка теперь его. И что я не вернусь домой. И что я на самом деле сущность, или, как называют нас люди, дух. И что меня зовут Латаль. И что ему придется взять меня с собой, и это будет платой за лодку. Я говорю сбивчиво, со всхлипами, и он с трудом понимает меня. *** Мы скользим по воде, разрезаем ее носом надвое. Река постепенно становится шире. Иногда она делает невыраженные повороты, иногда по берегам видны деревни. Я сижу на дне, вытянув ноги, полощу пальцы за бортом. Хальданар постоянно наблюдает за мной, в любой момент ожидая диковинный фокус. — То есть ты можешь выглядеть кем угодно? — уточняет он хмуро. Вместо ответа я оборачиваюсь ежом, потом стариком, гадюкой, филином, девицей. — Этот вид мне нравится, останься в нем, — говорит он быстро, пока я не обернулась кем-то еще. — Тебе все равно, а мне приятно. Я вздыхаю и молчу. Он глядит на шнурок на груди моей рубахи и заискивающе интересуется: — А можешь чуть-чуть развязать? Я вздыхаю и молчу. В лодке тесновато. Мои ноги теперь длинные, и я сгибаю их, прижимаю к груди, к завязанному шнурку. — Есть хочешь? — спрашивает Хальданар. Я качаю головой, вздыхаю и молчу. Он кладет весло, достает хлеб и воду, и принимается за обед. Солнце уже высоко, греет жарко. Кожа Хальданара лоснится от пота. Выжженные решетки, покрывающие его руки от запястий до локтей, блестят крошечными капельками. — Ваши клейма — такая глупость, — говорю с недоумением. — Это больно и бесполезно. Он пьет воду из глиняной бутыли и загоняет пробку в горлышко. — Не так больно, как знать, что будешь всю жизнь убивать своих соседей, — отвечает он грубо. — Бесполезно? Я с тобой согласен, а традиции Предгорья — нет. Считается, что за решетками жрец укрывается от злых духов в ритуалах. Люди придумали себе каких-то своих духов и богов… — Он вынимает пробку и снова пьет. — А расскажи, какие боги на самом деле? Как они выглядят? Ведь не как их деревянные фигурки? Я улыбаюсь и качаю головой. Нет, конечно, не как фигурки. Я вдохновлено рассказываю ему о своей госпоже, и он слушает с интересом. Он пьет воду, хотя она давно теплая и невкусная, и с аппетитом жует сухой хлеб. Лодка чуть покачивается, а легкий ветер поигрывает моими длинными белыми волосами.