Латаль

Спальня слуг напоминает мне портовую ночлежку, но несильно. Здесь те же два ряда узких кроватей с тонкими печальными матрасами, но нет духа перегара и нестиранных портянок. Здешние ложа заняты чистоплотными и добропорядочными юнцами вроде меня, только настоящими. Прислуга в гильдии — это отпрыски богатых и почитаемых семейств Зодвинга, которых жестоко отправляют сюда в тринадцать лет и великодушно возвращают домой в шестнадцать. Считается, что три года грязной изнурительной работы на благо духовенства (а значит и богов) обеспечат им нравственное право на ту красивую жизнь, которую ведут их богатые и почитаемые семейства. Дома тех, с кем я делю спальню, сейчас разбиты и сметены, так что, вполне вероятно, обслуживанием жрецов они зарабатывают право на нищету и бродяжничество. Я сую руку под кровать, где на специальной полке ночует моя туника, и в темноте облачаюсь. Тихонько выбираюсь из спальни на ощупь и притормаживаю у проема, чтобы убедиться, что все спят, и никому не приспичит отследить мой путь. Сразу за проемом начинается лестница с крутыми острыми ступенями, ведущая на подсобный этаж. Я беру свечу из ниши и медленно взбираюсь в круге света. Следую по широкому коридору к другой лестнице и взбираюсь на общий этаж. Все помещения обители очень похожи — голый серый камень с вкраплениями самых необходимых предметов мебели и обихода. Исключения — храмовый зал, где проводят ритуалы и встречают высочайших гостей, и покои Владыки. В зале — позолота, драгоценные мозаики, мраморные статуи и ванильные свечи, а в покоях — ковры, картины, звериные чучела и расшитые портьеры. Преодолев третью лестницу, я попадаю на жилой этаж жрецов, и с этого момента перемещаюсь особенно тихо и бдительно. В глубоком кармане моего балахона таятся два куска отличной веревки, и пустить их в дело будет удобнее, если застать жертву врасплох. На обоих кусках сформированы петли, которые потребуется быстро накинуть и затянуть. Я подготовилась, насколько возможно. Не дыша, отодвигаю шторку и проникаю в келью. Не дыша, ставлю свечу на стол. Хальданар спит под шерстяным одеялом, скрючившись на боку и уткнувшись лбом в холодную стену. Аккуратно подцепляю пальцами край одеяла и медленно, с самой чрезвычайной осторожностью стаскиваю его. Днем мы все ходим в балахонах без белья, а ночью спим без балахонов. Вид нагого тела, скрючившегося на боку, заставляет меня забыть о цели визита, но я быстро собираюсь. Я явилась для мести. Нет, неверно — для наказания. Я извлекаю из кармана свои роскошные шнуры и перекидываюсь в громаду-грузчика. Далее — самый ответственный момент. Поимка должна удаться с первого раза. Я берусь за покоящуюся на простыне руку, заламываю ее за спину, рывком кладу тело на живот. Бесцеремонно разбуженный Хальданар делает безуспешную попытку подняться, а я заламываю вторую руку, набрасываю петлю на обе и крепко затягиваю. Могучей ладонью зажимаю ему рот, хотя он и без того молчит, лишь трепыхается под моей массой и дергает ногами. Первая мысль, хлестнувшая его при пробуждении — Владыке известно, что он кое-что прознал. При пробуждении он приготовился если не к сиюминутной смерти, то к смерти в скором времени. Его горло пережато страхом, и потому он не издает звуков и даже сопротивляется вполсилы, будто сопротивление все равно обречено на провал. Пока способность воспринимать реальность не вернулась к нему, я быстро набрасываю петлю на ноги, затягиваю и блаженно выдыхаю. Самые ответственные моменты позади. Теперь можно соорудить более надежные и эстетичные узлы, поставить шкаф к проему и принять белокурый женский облик из его фантазий последних двух лет. — Латаль, ты обезумела? — вопрошает он страшным шепотом, повернув на меня лицо. Он лежит спутанный на животе, щекой вминается в подушку. Сердце его скачет, взор бешеный. Он уже понял, что смертельной опасности нет, а организм еще не понял, не отошел. Я сажусь на край кровати, бережно глажу его по мягким волосам, по бугристым плечам, напоминающим холмы. Он дергает руками, толстый шнур врезается в кожу. — Латаль, ты обезумела, — бормочет он без вопроса. Я не отзываюсь, решив не разговаривать с ним. Мне показалось, что молчаливое наказание должно впечатлять сильнее, нежели болтливое. Я ласково веду ладонью по спине — по трогательному ряду позвонков и мужественному рельефу мышц, спускаюсь к твердой пояснице. Восхожу на ягодицы, нисхожу к бедрам, протискиваю ладонь меж ними и сразу вынимаю. Паника проникает в Хальданара, будто она перемешана с воздухом кельи, и он, вместе с воздухом, вдыхает ее. Места моих прикосновений вздрагивают и напрягаются, руки бессмысленно дергаются в тугих путах. Я переворачиваю поверженное тело на спину и некоторое время просто любуюсь им, не касаясь. Хальданар догадался, на что я обиделась, и, наконец, начинает раскаиваться. Ему кажется, что я намерена свершить над ним некое бесчеловечное злодейство, учинить зверскую расправу, и, должна признать, я снова обижена. За кого же он меня принимает? Я не средоточие добродетели, но и не злодейка вовсе. Я всего лишь хочу напомнить человеку, что духов, даже изгнанных, следует уважать, вот и все. Ах, нет… Конечно, не все. Я хочу, чтобы этот не в меру принципиальный чудак, наконец, лишился невинности. Чтобы попробовал что-то кроме своей натруженной руки. В паху у него мягко, сморщено и невыразительно. Я берусь за перепуганную плоть, сжимаю в кулаке. Не слишком сильно, но и не ласково. Хальданар подскакивает тазом, потом торсом, потом ногами и, наконец, головой. В голове у него — лишь наихудшие предположения. В моих действиях он не усматривает ничего эротичного и мечется в невнятных мыслях относительно моих намерений. Я скидываю свою тунику, но и тогда у него не возникает вразумительной догадки. Освободив плоть из зажима, я касаюсь ее края поцелуем и быстро перемещаюсь к лицу. Лицо напряжено чуть не до судороги, во взоре — безысходность. Я касаюсь поцелуем одного распахнутого глаза, затем второго. Оба они крепко жмурятся за полмига до. Кончиком языка проскальзываю по стиснутым губам, под которыми — стиснутые зубы. У Хальданара красивый крепкий подбородок, и я мельком радуюсь, что здесь заведено бритье. Над верхней губой у него короткий шрам, которого не было раньше. Это от столкновения лица с табуретом в кабаке. Он хочет спросить о моих планах, но мешает самолюбие. Извиниться ему тоже что-то мешает. Мне, впрочем, не нужны извинения, я не за ними пришла. Я пришла попробовать, наконец, своего любимого мужчину на вкус. Подушечками чуть согнутых пальцев бегу по груди, огибая соски, обвожу яркие рельефы. Бегу по животу, огибая пупок. Бегу по лобку и, обогнув член, обращаюсь вниманием к бедрам. Их внутренняя поверхность горяча и притягательна, она отзывается вздрагиваниями и замираниями. Общаюсь с ней, прикусив язык, чувствуя свой трепет и трепет Хальданара. У него мелькает идея позвать на помощь, но идея не развивается, конечно. Хорош бы он был, представ в своем пикантном виде взорам явившихся жрецов, экстренно сваливших шкаф, заграждающий проход. Он по-прежнему не ждет от меня добра, но член оказывается сообразительнее головы — он наливается кровью, на глазах меняя облик, из понурой горизонтали стремясь в бодрую вертикаль. Я улыбаюсь, приветствую его кратким поцелуем в самый кончик. Хальданар отзывается чем-то средним между шумным выдохом и отрывистым стоном. Приподнявшись над подушкой, он напряженно наблюдает за мной и за собой, и видимое изумляет его. Я мягко массирую губами основание ствола, развлекаю осторожными пальцами нежную кожу вокруг, свободной рукой пробую свою выступившую влагу. Эмоции ошалевшего Хальданара возбуждают меня больше, чем реакции его тела. Я — первое существо, касающееся его в заповедных местах, происходящее кажется ему невероятным, рвущим разум. Он уже не хочет звать на помощь, и вообще забыл о том, что окружен кельями мирно спящих собратьев. Когда я туго обхватываю ствол губами, он откровенно стонет, и я, оторвавшись, говорю ему: — Тсс. Я взбираюсь на кровать, седлаю живот. Мои бедра сжимают его корсетом, ствол остается позади, впритык к моим ягодицам. Целую губы — уже не мельком, а вдохновенно, сочно. Его губы не здесь, взор не здесь, рассудок развеян. Его тело уже готово на все, оно хочет всего. Я привстаю над животом и медленно сажусь чуть ниже, вбирая в себя ствол осторожными дозами. Он идет туго, с трудом, с сопротивлением, но я настаиваю. Я сокрушаю его упорство своим. Я двигаюсь вдоль ствола, наращивая скорость, шлепки и хлюпы так очаровательно ритмичны. Я взбираюсь на свою вершину, толкая Хальданара к его высоте, притормаживая порой, не позволяя ему опередить меня. Моя усталость усиливает жажду развязки, вожделенного свободного падения. Моя рука зажимает рот. Это не очень удобно, мне следовало подготовить себе кляп. Я до катастрофы близка к вершине и падению, но даже в эти секунды помню о злосчастных соседях, населяющих каморки без дверей. Я дышу так шумно, что они, наверное, уже разбужены одним моим дыханием. С задушенным стоном падаю, разорванная и развеянная, до предела живая. Я тяжело лежу грудью на груди Хальданара, распластавшись по нему, как шлепнувшийся кусок теста. Посторонняя белесо-мутная жидкость на бедрах дарит чувство выполненного долга. Время идет, а я лежу, слушаю два шальных сердца разом. Отмечаю дискомфорт Хальданара и без желания поднимаюсь. Хочу улыбнуться ему, но он не смотрит на меня, витая вдали. — Сядь, — говорю ему приглушенно и тяну за плечо. Его связанные за спиной руки затекли и онемели под тяжестью тела. Он неловко садится, и я снимаю путы. Разминаю кисти и предплечья массирующими движениями, разгоняю кровь. Целую ладони. Он был беспомощным, но чувствует вину. Мы с ним так явно задержались, а ему кажется, что поспешили. Он вспоминает пушистую белую кошку, которая мурлыкала у него под рубахой, и ему кажется, что ее испортил Перьеносец. Или, может быть, не испортил, но точно изменил. Я не донесла до него свою чистоту, расплескала по дороге, и от этого ему горько, как от несбывшихся надежд. Он смотрит в стену, а я освобождаю от пут его ноги. — Дурачок ты, — говорю от души, с горячей усмешкой. Навожу порядок и в облике юнца-прислуги ухожу в свою спальню. *** Сижу в клетке, которая в переднем зале, который как вестибюль. Одна неприметная дверь ведет из него наружу (почти единственная дверь во всей обители), и множество проемов, коридоров и лестниц ведут из него вглубь. Здесь всегда светло от множества факелов на стенах и очагов на полу, и почти никогда не бывает пусто. Это — самое общественное место в обители, как бульвар в центре города. Люди в туниках трех цветов ходят вперемешку, и никто здесь не лишний. Люди в мирских одеждах — торговцы, посланники, прочие пилигримы были здесь почти стабильным явлением до набега, а теперь стали явлением периодическим, но оттого не менее естественным. Даже людей в тюремных робах видели эти копченые стены — каторжников, пригоняемых из города после суда. Тяжкий жестокий труд — самое частое наказание, назначаемое судом Зодвинга, ведь кто-то должен извлекать из гор их нереальные богатства — медь, железо, золото, алмазы, и кто-то должен долбить скалу, бесконечно расширяя первый храм, обитель духовенства, жреческую школу. За карманную кражу, разбой, убийство, осквернение алтаря, продажу волшебной воды, исцеляющей от всех болезней, за оказание услуг без специального разрешения, за несанкционированную рыбалку отправляют в шахты. Тех, кто слишком слаб для шахт, отправляют стирать белье в общественных прачечных, потрошить рыбу, вывозить мусор, сжигать мертвецов. Единственная тюрьма города почти пуста — в ней томятся лишь самые немощные, доживающие свои дни, и самые опасные, требующие особого контроля. Зодвинг чтит труд и наживу и не разбрасывается ресурсами. Лень здесь более порицаема, чем безбожие. Существование прислуги гильдии проходит в трудах, и мы имеем право посидеть чуть-чуть в тюрячке, то есть в клетке. Стенки клеток сделаны из толстых, как черенок лопаты, прутьев, расположенных близко друг к другу — они напоминают щербатый частокол. Всего их девять штук — узких кабинок, подвешенных на ржавых цепях над каменным полом, а занята сегодня лишь одна. Хальданар рассердился на меня за развлечение, которое я учинила ему ночью. Обвинил слугу в непочтительном поведении и наказал двумя сутками в клетке. Чудак. Ублажили его, видите ли, без подобающих почестей. Печаль в том, что клетки просматриваются насквозь, и мимо них вечно снуют люди. Я бы перекинулась в жучка и наслаждалась свободой, не будь я постоянно на виду. Приходится покорно отбывать наказание в облике паренька в серой тунике, и это меня несколько злит. Я — сущность, а сущности не должны покоряться людям. По крайней мере, вопреки собственному желанию. Я сижу на крепких шершавых досках, уткнувшись лбом в холодные грубые прутья, и злюсь на Хальданара. Он решил, что ему дозволено обращаться со мной так, как господин обращается со слугой, и это его ошибка. Я могу носить серую тунику без белья и чистить котелки на кухне, пока такова моя игра, но я никогда не стану ни слугой, ни человеком по-настоящему. Первые сутки взаперти я беспрерывно злилась. Меня раздражало поскрипывание цепей над головой, вызываемое малейшим моим движением, раздражало пыхтение слуг, таскавших тяжелые ведра с водой и чаны с горячим супом, раздражала болтовня адептов, суетливо пробегающих мимо. Когда жрецы видят суетливых адептов, они бьют их арапником по плечам, требуя разгуливать степенно и разговаривать с достоинством. Эти ученики совсем не чувствуют гордости, положенной им по праву рождения в высоких жреческих домах, не умеют кичиться, как надлежит. Возможно, это оттого, что их селят в каменных каморках, кормят пшенной похлебкой, заставляют ходить без штанов и бьют арапником по плечам. На вторые сутки я увидела новое лицо в вестибюле нашей обители и несколько взбодрилась. Это был тщедушный парнишка — очень мелкий, тощий, лет двенадцати на вид. Затюкано-сгорбленная спина делала его еще мельче. У него было мягонькое нежное лицо, как у девочки, и, будучи сущностью, я доподлинно знала, что это на самом деле девочка. Девочка с формами, которые едва-едва начали возникать — по сути, с отсутствующими формами. У нее тусклые рыжеватые волосы по лопатки — такие неровные, как будто их обрезали лопатой, кожа с синевой и прыщиками, костлявые кривые ноги. Около года назад она убежала из дома, где с ней плохо обращались, где мать-проститутка норовила обучить ее своему мастерству, и, убежав, приткнулась к банде малолетних воришек. Ее имя — Тэсса, но, лишь попав на улицы, она перекинулась в мальчишку по имени Тэс. И это правильно. Девчонки часто притворяются мальчишками, когда хотят свободы или когда оказываются на свободе вынужденно. Так проще и удобнее, даже я бегала по лесам долины парнем по имени Лат. Жизнь Тэса в банде получилась недолгой и без задора. Он боялся залезать в чужие дома, медленно бегал, плакал, когда хозяева ловили и били его. Он пытался учиться карманным кражам, но руки его были неуклюжими, неуверенными, и все время ужасно дрожали. Он не смог обокрасть никого из приятелей, потому даже не попробовал обокрасть настоящего зеваку. Однажды хозяин сада, где банда наполнила котомки недозрелыми персиками, не стал бить незадачливого вора, а сдал его полиции. Он был суров, этот хозяин, и решил, что каторжный труд в шахте — достойное наказание за пару десятков неспелых персиков. Затем Тэсу не повезло с судом. Заморышу подошла бы работа мойщика посуды в какой-нибудь лечебнице для стариков, а его почему-то отправили долбить скалу для обители жрецов. Возможно, у судьи в тот день было плохое настроение, или болел живот, или кто-то недавно обчистил его сад, или что-то еще. Тэс попал в самые некомфортные условия, какие только можно сыскать в Зодвинге, и он быстро умер бы там, если бы не был разоблачен одним наблюдательным стражником. Стражник рассмотрел в нем девочку, доложил главному стражнику, а тот доложил заместителю Владыки. Заместитель внезапно осознал, что ему недостает личного пажа, обхаживающего его день и ночь, и велел перевести Тэссу из каторжников в слуги. Я увидела ее, когда она, похожая на хлипкую веточку, сплошь покрытая тяжелой бурой пылью и мокрыми мозолями, волочилась через передний зал к лестнице, а в узкую спину ее подталкивал страж в полтора раза больше ее ростом и втрое — шириной. Ее вели в тайные наложницы заместителя Владыки, но мне, конечно, не было до этого дела. Также не интересовала меня ее биография, ее банда, семья и прочее. В этой несчастной деве меня зацепило лишь ее знакомство с Чудоносцем.