Латаль

Зал белый, как зимняя сказка. Местная публика никогда не видела снега, поэтому пышное слепящее убранство видится им сказкой облачной. Все, что не из белого мрамора, задрапировано белым шелком, пламя свечей задрапировано белыми колпаками. Блюда с нарезанными фруктами и ягодным желе задрапированы взбитыми сливками. Густыми дымными клубами покачиваются охапки из метелок верты — мелких белых цветочков, очень похожих на таволгу, но пахнущих не медом, а чем-то свежим, как морозное утро. Танцы гостей, облаченных в белое, похожи на метель под тысячекратным увеличением. О, я мечтала попасть на этот бал — день Пларда, день заложения первого камня, день рождения Жемчужины Предгорья, празднование которого в высших кругах затмевает празднование всего прочего вместе взятого. Здесь ливни конфетти из драгоценной бумаги, фонтаны вин, созвездия бриллиантов. Готовясь к празднику, дамы за полгода начинают купаться в петрушке и лимоне, пытаясь отбелить кожу, и прячутся от малейшего солнца, как от глаза злой ведьмы. Здесь, в белокаменном дворце городничего, я должна была кружиться в айсберге восхитительного платья, но кружусь в сосульке восхитительной брючной тройки. Я — в облике секретаря суда, а сам он сейчас — в облике аморальном, развлекается в компании маленького нежного мальчика, роль которого взяла на себя Минэль. Секретарь Верховного Суда Пларда — господин серьезный и толковый, слов на ветер не бросающий, в экзальтированном поведении не замеченный, разумный и почтенный донельзя — поэтому я выбрала его. Я танцую с артисткой — женой банкира, которая знает меня как обезьянку по имени Изильгина и что-то там еще Четвертая. Она очень чуткая и парящая, танцевать с ней — сплошное удовольствие. Но голос у нее жутко противный. Это не было бы столь очевидно, разговаривай она ровно и степенно, но ведь она постоянно восклицает и подвизгивает! Сочетание темперамента и связок неудачно до боли, но это не единственная причина, по которой я не хочу ее слушать. Я пришла на этот бал для того, чтобы говорить. — Так не бывает, — говорю я, — чтобы из грязи — сразу на верхушку. Без иномирной помощи — никак. Я звучу весомо, убедительно, потому что секретарь Верховного Суда Пларда всегда звучит именно так. Он не распускает сплетни, не сгущает краски, не старается выглядеть интереснее и не треплется ради самого процесса треплежа. Для артистки его слова — это проверенная информация из официального источника. — Его поддерживают силы свыше. Сам бог власти покровительствует ему. И ведь я тоже не сгущаю краски и совсем не вру! Бог власти действительно покровительствует Хальданару. Все люди Предгорья и Гор должны знать об этом и неизменно помнить. Слава его должна лететь и липнуть подобно конфетти, которым набиты наши прически и складки одежд. Элита Пларда должна быть готова благоговейно склониться, когда он войдет в город в своих белых, как сей бал, одеждах. Тем более что для этого требуется самая малость — впрыснуть идею его исключительности в несколько наиболее податливых голов, а дальше дело покатится само. *** Клеменс не остается со мной наедине, не поворачивается спиной. Я не хотела раскрывать перед ней свою суть — знала, что ей это будет неприятно. Практичные венавийцы не слишком религиозны — они больше полагаются на свои руки, умения и усилия. Я представляюсь ей неким бесенком — существом вздорным, подозрительным и для человеческого мира противоестественным. Она не доверяет мне, не относится всерьез и отказывается дружить. Мне жаль, что я не сущность земледелия или торговли. Может, тогда ей было бы проще полюбить меня. Она хотела вернуться в общину, но практичность победила. Здесь, с нами, она может быть куда полезнее, чем там. Мы — игла, впивающаяся под ноготь войны. Ну, или намеренная впиться. Или желающая. А Клеменс, кстати, умеет изготавливать яды, что скорее пригодится нам, нежели нет. Она нашла хижину недалеко от северной стены Пларда — домик брошенный, но, по всем признакам, не слишком давно. Здесь крепкие стены и крыша, занавески не истлели, солома в тюфяках не сгнила. Мы подняли пыльные львиные шкуры с пола, тщательно выполоскали их в реке, прожарили на солнце и сдобрили ими тюфяки. Постели получились почти элитные. Над окнами и проемами Клеменс развесила пучки душистых трав, призванных ароматизировать влетающий воздух и добавлять уюта. Я не большая любительница деверенско-лесного шика, но этот домик мне мил. С удовольствием я возвращаюсь сюда после каждого сеанса продвижения нашего Владыки в привилегированные массы, целую напряженные губы Эйрика и пью чудесный ягодный отвар, приготовленный венавийкой. Этот напиток так хорош, что мне даже хочется как-нибудь сделать его самостоятельно, чтобы дружелюбно угостить им ее. — Тебе надо заняться нижним городом, — говорю я с просьбой, перебирая смуглые чудоносные пальцы с давно не стрижеными ногтями. — Тамошний люд тоже должен вдохновиться ставленником бога власти. Что-что, а мести языком перед публикой Эйрик умеет. Как и удирать от неблагодарных слушателей в случае отсутствия успеха, что тоже немаловажно. Он сидит на тюфяке, сдобренном шкурой, и глядит в просторную голубую рубаху стоящей рядом меня. Длинная густая щетина на его лице скрывает половину метки каторжника, а отросшие почти по плечи кудри промыты и расчесаны инициативой Клеменс. Несмотря на все целебные соки и порошки, его незажившая рука продолжает сильно болеть, и оттого он всегда напряжен, зажат и безучастен к внешнему. — Ладно, — сразу соглашается он. «Объединенные земли Предгорья и Гор, — мысленно бормочет он в глухоте боли. — Хальданария». Я отзываюсь довольным смешком и уверенно подтверждаю: — Хальданария — это звучит. Я беру маленькие кусачки из ящичка со скарбом, усаживаюсь на теплый дощатый пол и принимаюсь неторопливо стричь ногти его здоровой руки. Та — горячая и скованная, и твердая, как полная под завязку кожаная фляга. Все его тело таково — будто наполненная фляга. Злоба пропитала его, как дождевая вода ранней весны пропитывает снег — сделала плотным, концентрированным и отяжелевшим. Медленным и тихим, как монотонное таяние. Если злоба его найдет выход, деяние получится таким же — медленным и тихим. Особо жестоким в своей холодной неумолимости. Хотя жестоким он никогда прежде не был. — Латаль, будь медведем, — говорит он шершаво и будто бы сам себе. — Я не сбегу. Здесь к злобе примешивается гулкий глубинный страх. Он не хочет быть с этим миром один на один, он хочет медведя на своей стороне. Аккуратно забрав у меня щипчики, он кладет их на постель, а сам спускается на пол — ко мне. Смотрит мне в глаза своими черными тоннелями, ведущими в недра, надвигается, словно вязкая ночь, и вжимается лицом мне в лицо. И я, наконец, понимаю, чем так неизменно восхитительно пахнет его кожа — она пахнет мной. Она родственна мне изначально, как луна родственна отражающему ее морю. — Если я буду славить твоего жреца, что ты дашь мне взамен? — невыразительно спрашивает он, щекоча меня сухими губами. — Я выйду за тебя замуж, — отвечаю в его тоне, не раздумывая. Он слегка отстраняется, и мне кажется, что черные тоннели уперлись во что-то в глубине, нащупали край материи среди ничего. — Меня устраивает, — сообщает он с кивком, который я тут же повторяю замедленным зеркалом. В Пларде этой наивной традиции нет, но я все равно вынимаю витой шнурок из своих волос и бережно завязываю на его запястье. *** Мы шьем большое полотнище из ярких лоскутов разных цветов. Белый — Плард, красный — Зодвинг, зеленый — Венавия, желтый — полупустынная Сардарра, и так далее. Получается очень сочно, весело и как-то возвышенно. Настроение у нас если не торжественное, то приподнятое. Жители всех крупных городов, которым надлежит объединиться под лоскутным знаменем и обогреться восходом светила-самородка, вундеркинда от духовенства, еще ничего не знают об этом, а мы — три обитателя хижины под стеной — уже знаем. — Мы не будем воевать с войной войной, — начинает Клеменс свое историческое высказывание. — Мы будем воевать с ней миром, — завершает она. Мне очень нравится, как это звучит. Когда эти земли окажутся перепаханы ненавистью и полностью истощены, только дух поможет им подняться, только вера и символ. Я тереблю кончик косы, посмеиваясь и восторгаясь, и чуть не повизгивая от чувств. Бог власти, я только что раскусила тебя! Ты такой же алчный манипулятор и интриган, как и люди власти — все эти разряженные сытые чиновники, способные похищать внуков друг друга. Ты сделал Хальданара своей фигурой и выставил его на игровую доску. Он — твой невод, которым ты поймаешь себе величие первого места среди богов. Ты станешь Верховным на этих землях, в этих сознаниях, а потом найдешь способ распространиться дальше, шире. Вот ты какой! Хотя, если подумать, какое мне дело до твоих мотивов? Ведь у меня есть свои, и они, кстати, не так уж отличаются от твоих. — В чулане полно ткани, — говорит Эйрик, обозрев наше иссякающее сырье. — Но я туда не пойду. В чулане мы нашли хозяйку дома — женщину среднего возраста, в мумифицированном виде висящую в петле. Мертвые молчат даже для сущностей, поэтому причины нам неизвестны, да и не особо важны. Трусишка-Эйрик, правда, поначалу не хотел оставаться в доме, но потом примирился, и теперь просто не приближается к легкой берестяной двери. Клеменс откладывает иглу с нитью и молча идет за хозяйкиными запасами. Эйрик чуть твердеет внутри — незаметно для человеческого глаза. Несмотря на всю пользу, приносимую венавийкой, он недолюбливает ее. Он видит ее выгодную разумность и трезвую устойчивость, и рядом с ней еще сильнее, чем обычно, чувствует себя бестолковым неудачником. Клеменс так твердо стоит на земле, что даже я ощущаю некое ее превосходство, что, в общем-то, довольно абсурдно. Приняв решение остаться с нами, она ни разу не вспомнила ни общину, ни мужа, ни даже детей, оставшихся в Венавии. Она не тоскует по родным, не сожалеет о провале миссии с обозом, не мучается мыслями о том, как живет сейчас ее разбитый город. Для нее вообще не существует прошлого, даже вчерашнего. Есть только этот момент и жирная точка впереди, куда непременно надо прийти. «Она опасна, — мысленно обращается ко мне Эйрик. — В ней нет ничего тонкого». Я не реагирую, не желая способствовать укоренению глупостей в его голове. На самом деле, я очень боюсь, что он как-то узнает или догадается о ее прямом участии в его отравлении. Тогда та злоба, что курсирует в нем талой водой, может найти себе применение и создать беду. Клеменс возвращается с корзинкой, полной крупных обрезков разных тканей, оставшихся у покойной хозяйки после изготовления множества нарядов. Нет сомнений, что женщина зарабатывала на жизнь шитьем. Эта хижина набита иглами, булавками, ножницами, кусачками, ножами для кож и мехов. На собственной мысли о ножах и иглах я почему-то вздрагиваю. *** Если бы в Пларде существовала некая служба по изучению общественного мнения, результаты исследования показали бы, что население счастливо, как никогда. Горячка побед сотрясает здесь все плоскости и объемы, и каждый рыночный воришка испытывает гордость за военные успехи, будто имеет к ним какое-то отношение. Город кипит в котле всеобщей эйфории, почти чудом удерживаясь от того, чтобы на экстатических парах взмыть в небеса. В детских играх, уличных постановках, репертуарах помпезных театров нет ничего, кроме сцен героических баталий, где великолепные бравые плардовцы стирают в пыль жалких и ничтожных остальных. Народ поздравляет друг друга вместо приветствий, слагает баллады, лозунги и анекдоты, украшает цветами и бантами памятники и портреты своего великого правителя. Никогда еще нынешний городничий не был так популярен, и его предшественники тоже не были. Уже четыре крупных города сложили оружие перед Плардом, и десяток городов помельче сложили. Воздух здесь так напитан триумфом, что любой бродяга, случайно забредший на эти улицы, моментально ощутит себя славным сокрушителем. Я сижу отъевшейся чайкой на вытянутой в призыве руке каменного градоначальника и любуюсь Эйриком, венчающим трибуну в градоначальничьей тени. Эйрик прекрасен. Он взвивается костром и расплескивается водопадом, исторгая из себя неизмеримую мощь Слова. С фанатичной страстью вещает он о деревенском мальчике, появившемся на свет с особой меткой — родимым пятном в форме лучистого солнца. С раннего детства мальчик отличался от остальных. Он разговаривал с духами всего сущего, а так же с деревьями, птицами, мотыльками, облаками. Огонь не жег его, вода не топила. Пыль не пылила, ага. Одним взглядом он мог раскрыть самого искусного лжеца, одним жестом подчинить дикого зверя своей воле. Когда ему исполнилось двенадцать лет, его метка в одну ночь потемнела. Это означало, что он исполнил все предназначенное ему в этой деревне и должен посвятить себя служению истинным миссиям. Он отправился скитаться по миру, чтобы найти свою настоящую задачу, и годы спустя, пройдя через многие лишения и беды, он встретил, наконец, повелителя и покровителя — того, кто мистической дланью своей водрузил его когда-то на землю прямо из Надмирья. Теперь каждую ночь бог власти протягивает ему руку с густых небес, забирает к себе для приватного общения, а под утро возвращает на место. О чем идут беседы за божественным занавесом, никто не ведает, и, ходят слухи, что каждый прознавший крупицу содержания бесед тех, обращается в лужицу темной воды и без следа испаряется жарким полднем. Эйрик плетет жуткую околесицу — на ходу сочиняет сказочный вздор, в который иногда, под настроение, так любят верить люди. Что бы он ни наплел, пересказывать его истории будут еще неправдоподобнее, и еще охотнее будут верить. Тем более что для такого великого города прибытие легендарного героя — вполне закономерное явление. Куда ж еще ему прибыть, если не сюда? Эйрик облачен в белую тунику наподобие жреческой, которую мы сшили, закончив со знаменем. Белизна эта так сочетается с его чернявым обликом, что у меня слабеют чаячьи ноги. Его выступление так энергично, что напоминает грозовую тучу, заряженную сотнями молний. Я не знаю, какой прок будет от его знойных экспромтов, но это на самом-то деле не столь важно. Главное, что мой любимый снова живет. «Они пойдут на Тонь, — ловлю я сообщение от чайки, с размаху севшей рядом. — Выступят под новолунье». На перьях у нее — клочки паутины, а в клюве — золотая монета. «Тебе» — поясняет она и аккуратно кладет монету мне под киль. Я внутренне улыбаюсь. Спасибо, Минэль. Мне приятно, что ты одобряешь мое намерение вступить в человеческий брак. Мне приятно, что ты не потешаешься надо мной, а добродушно радуешься, хоть на тебя это не очень-то похоже. Мы не планируем пышный праздник, но надо дать денег жрецу одного из храмов, чтобы нас поженили вне очереди. Ожидание может затянуться на много недель, а Эйрик не хочет ждать и нескольких дней. Он хочет прямо завтра, а лучше сегодня. Ему кажется, что вот-вот на порог нашей хижины ступит герой его россказней и спутает планы. Что займет и тюфяк, и сердце, и время, и вообще заслонит половину света массивным станом своим. «Тонь» — с задержкой повторяю я за Минэль. Это город, размазанный по верховью реки, расположенный далеко на юге. Добираться туда, конечно, будут по воде, а потом с удобством вывозить добычу многочисленными судами. Город стоит среди леса и сделан из леса — он может пышно гореть и полностью исчезнуть. В этом случае фрагмент благородного болотного оттенка придется извлечь из нашего лоскутного знамени. Площадь многолюдна, подвижна, текуча. Большая часть публики торопится по своим бесконечным делам, но некоторая группа окружила сказателя и слушает с интересом. Там есть несколько скитальцев, которые затем понесут весть о Ставленнике бога по просторам и умам, есть мальчишки, которые начнут играть в Ставленника, когда им надоест играть в непобедимых воинов. Когда-нибудь ведь им надоест. — А у него есть меч? — с любопытством спрашивает один малыш, жмущийся к трибуне и задирающий на сказателя лохматую головенку. — У него есть большой нож, — говорит Эйрик свою первую чистую правду в этом выступлении. — С крупными рубинами в рукояти. Каждый раз, когда нож вскрывает чье-то горло, кровь жертвы превращается в новый рубин. Он делает короткую паузу, собираясь с мыслями, и продолжает: — Ставленник взмахнет ножом в горах Зодвинга, и жертва падет замертво в Пларде, в лесу или вообще за морем. Он может убить даже орла в небе, даже сущность в Межмирье, не вставая со своего трона. Даже сущность, толкуешь? Что-то ты совсем заврался, друг. Притормози чуть-чуть. — А если простой человек попытается коснуться страшного ножа, — вещает Эйрик приглушенно-таинственно, — то получит это, — он вынимает увечную руку из длинного рукава и демонстрирует культю, обмотанную белой тканью. Мамаша мальчика ахает, берет сына за шиворот и ведет от трибуны. Тот сопротивляется — ему сейчас стало по-настоящему интересно, но мамаша непреклонна. Эйрик провожает их внезапно жестким взором и запевает про Мудрейшую Книгу, в которой Ставленник делает записи относительно своих бесед с богом, и в которой хранятся такие секреты, которые сведут с ума каждого простого человека, если тот осмелится в нее заглянуть. «Ты уж не угробь его, — тихонько звучит Минэль в моем сознании. — Хороший ведь». Я удивленно кошусь на нее круглым птичьим глазом. «Ты ли говоришь мне это, милая? Ты же терпеть не можешь людей. Они слабые, вечно болеют и хотят чужую жену, у них противные голоса, и от них дурно пахнет». В моем сознании возникает ее теплая усмешка. «Не все — такие, — отзывается она с лаской. — Этот — другой». В человеческом обличии я бы обняла ее сейчас, а так лишь легонько касаюсь клювом ее клюва. Внизу, под нашей статуей, симпатичная девушка дарит обаятельному сказателю цветы и пытается шепнуть ему на ухо комплимент. Ну, вот, начинается.