When you fall in love

Утро в непонятном месте после ночи непонятно с кем никогда не сквозит ностальгией — Блитцу под сорокет, но он как семнадцатилетний шкет до сих пор не прочь переспать с первым встречным. Он быстро собирается, стараясь вскочить в штанину. Тушит сигарету о неотёсанный комод, принадлежащий какой-то заднице на кровати. Затем забирает телефон с него же и валит из квартирки на пятнадцатом этаже (впервые!) через дверь, на лифте. С кем он, где он был — завтра же забудет. А смысл в Аду запоминать, кто стал твоей парой по греху? Здесь волнует другое — как бы не прожить и день без прегрешения. Наверное, его ночные похождения были следствием неудачной юности. Что поделать, цирк занимал много времени и места в его сердце. А если Блитца занимало что-то, кроме семьи и репетиций, то это был Физз. Кажется, это называется первой любовью, которая вдохновляет тебя на кучу тупых поступков, полнит душу, а потом разрывает её в клочья вместе с надеждой когда-то найти предначертанного тебе судьбой. Хм, любовь… Блитц снова курит, двигаясь вдоль заблёванных улиц, заглушая крики вокруг и собственные мысли какой-то попсовой дрянью с плеера. В голове кроме строчек песни вертятся ещё и назойливые мысли. Уничижительный голос собственного «я» теперь неустанно вопрошает: «Так есть ли в твоей конченой жизни что-то выше, чем секс? Чисто для разнообразия спрашиваю, делать ведь нехуй». От этого противного (собственного ведь) голоса Блитц сжимает кулаки и рычит. Так… Он любил Луни. Любил ободранное кресло в своём кабинете, убивать, Милли, Мокси, возможно, и секс, конечно же. Но что значило это слово, «любовь», додуматься никак не мог. Не знал, блять. Любовь никогда не была рядом с ним. Возможно, вечными спутниками были только влечение и страсть. Любовь для него выражалась, наверное, в перепихоне на любой горизонтальной поверхности с кем-то, на кого ты положил глаз и с тем, кто игриво кивнул тебе издалека. Ад пестрил такими желающими, а Блитц готов был поймать каждого из их числа. Жаль, что такие встречи не имели гарантии на вечность. Рано или поздно наступало утро — момент обоюдного прощания. Чем же была любовь, постоянная и единая, так глупо и наивно обращённая к одной-единственной душе? Какая она, простая и безвозмездная? Она как обещанный Рай — такая же чистая, тёплая, возвышенная и недостижимая. Она ведь просто обязана быть заслуженной. За всё ведь нужно платить. Каждый момент этого крохотного, личного счастья когда-нибудь придётся выкупать у судьбы за возможность просто сохранить его в памяти. Как выяснил Блитц, хорошие воспоминания иногда приносят самую сильную боль, а хранить их в памяти значит бесконечно стрелять себе в голову. Такие снаряды не убивают, пока не дойдут до сердца, но нервы и психику расшатают хуже самых токсичных связей. Зачем вообще любят? Почему влюбляются? Что душа находит в чужой душе, и почему каждый раз пытается переплестись с ней воедино? Блитц просто не может понять, как можно: сдаться кому-то со всеми своими страхами, слабостями, причудами и быть принятым. Он наблюдал это невообразимое зрелище собственными глазами, но никогда не верил в его искренность. Наблюдал и отказывался видеть. Ведь ни одной живой душе не понадобится сжимать его дрожащие руки, вытирать слёзы и слушать долгие, бессвязные откровения о собственном «быть или не быть?». И нет, он не самокритичен: просто рационален. Между прочим, его расчётливым взглядом очень хорошо видно правду. Блитц высчитал все это, как простейшие уравнение. Переменная, которая означала его успехи, почему-то вычиталась. Блитц и сам иногда удивлялся этому, но не смел ничего противопоставить. Аксиома, всё-таки. Просто… После череды некоторых событий он стал недостоин любви. Но это прекрасное многогранное чувство давало ему возможность любить кого-то. На удивление он знал, как это делать. Это у него получалось. Это восполняло в нём половину пустого сердца. Это грело. Это придавало сил, словно покаяние грешнику. Он любил всегда по-настоящему, но ни в коем случае, не нужно было любить его в ответ! Это было также глупо, считал он, как давать второй шанс суккубу на Рай. Небеса ведь, кстати, никогда не давали вторых шансов. Блитц видел равновесие в себе, как чёрное и белое, когда он любил и нежил самых дорогих себе демонов, обступал их разного рода лаской и заботой, при этом полностью игнорируя свои желания. И серьёзно, что было в этом плохого? Почему семья, которой он стремился отдать всё, смотрела на него с неудовлетворением? Почему кто-то спрашивал у него «всё ли в порядке?» и отвечал в конце разговора по телефону «жду, скучаю»? В каком далёком месте Блитц просчитался и «пожалел» любви кому-то из своей ненаглядной, драгоценной, единственной семьи? Он ведь должен был всегда опережать их желания и угождать, выражая любовь, никак не наоборот… Почему со Столасом бывает так сложно… Хочется заткнуть ему рот, чтобы не слышать нежностей, повалить на кровать и утопить в ответных, собственных. Ведь зачем делать вид, лицемерить, лгать ему прямо в лицо, притворяться, так правдоподобно изображая нежность, что он любит его? Как же Столас должен был опуститься, чтобы скопировать его, Блитца, влюблённый взгляд? Пора безвозмездной любви прошла, как и юность, и осталась на покой под обгоревшими развалинами старого цирка. Она растворилась в воздухе, пропахшим дымом и холодом тёмного вечера, и крохотными кусочками осталась в воспоминаниях. Когда-то он заслуживал любить. И быть любимым. Когда-то он достаточно старался, учился, тренировался и зарабатывал деньги, чтобы быть достойным смотреть в мамины глаза и ловить в них искорки. Когда-то (хотя, в это не верится) он мог держать дорогого друга за руку, обнимать как можно крепче сестру и рассматривать через яркие воздушные шарики эфемерное адское «солнце». Блитц был сам виноват, что портил самые лучшие вещи в своей жизни, ломал своё счастье и каждый раз «ненароком» губил свои отношения с кем-то. Так он однажды вынес мешок золота из дома своей нынешней любви, а потом умудрился стащить фамильный гримуар, означающий смысл всей чужой жизни. Блитц хотел бы стереть все эти события из мировой летописи и своей головы, чтобы засыпать было легче. Блитц, пересчитывая деньги, часто переводил взгляд на эту книгу. Оказывается, весь его бизнес существовал по счастливой веренице случайностей. И его успех — это лишь вопрос времени: когда Столасу он надоест, тот прекратит встречи, заберёт книгу. И тогда Блитц на самом деле останется одиноким низким бесом без гроша в кармане и нормальной работы. Это всего лишь вопрос долбаного времени, сколько ещё будет длиться его относительно стабильная жизнь. Одно слово Столаса — и она рухнет. Его преследовал смутный страх этого каждый день; не оставлял даже ночью, в сновидениях. А кошмары очень часто становятся реальностью. Этим вечером Блитц встречается с принцем в отдаленном месте кольца гнева, там, где меньше всего чужих глаз и шума. Бес, как они и договорились ранее, держит в руках гримуар. Один дьявол знает, как дрожат у него от этого пальцы. Ведь долго откладываемый миг пришёл, а Блитц не готов принять его неизбежность. Столас вручает ему сверкающий янтарём и золотом камень. Блиц немигающим взглядом пялится на него, сглатывает. На уровне инстинкта берёт его в руки. Столас что-то говорит ещё, неловко улыбается, спрашивает что-то, но не требует ответов. Для Блитца это словно белый шум: он пропускает мимо себя все слова и их смысл. В голове бьётся единственная мысль о том, как же быстро и тонко его сейчас послали. Впервые жизни так мягко и ненавязчиво. Блитц различает только мгновение, когда книга возвращается к владельцу. Их руки вдруг соприкасаются на мгновение дольше, чем следовало бы. Почему-то Столас медлит, хотя он мог просто выхватить свой ценный фолиант у грабителя. Вместо этого он мнётся, перебирая страницы и корешок книги, произнося странное, ненужное «Если захочешь приходи ко мне в любое время». Именно это, кажется, добивает Блитца, вцепившегося теперь в кристалл как в свою последнюю надежду. Ах, точно. Этот драгоценный камень ею и был. Теперь у Блитца есть только внезапно начавшийся дождь, спящий город и эта стекляшка. В момент, когда острое осознание собственного одиночества пускает иглу в сердце, Блитц открывает портал на землю. В одиночку он без пафоса и извращений убивает двоих заказанных людей, бездумно тратя на их слабые тела по полмагазина патронов, снова открывает портал — в свою квартиру, — и валится на диван, больше ни о чём не думая. Отголоски мыслей шепчут «вот и всё». Камень Асмодея валяется в куче вещей у порога. Беса хватает за горло холодная печаль. То, что он не рискнул бы назвать сердцем отчаянно ноет. Из глаз невольно начинают течь слёзы. Он снова попытался окунуться в любовь. «Недостойный», — шепчет по слогам несуществующий голос. И это чистейшая правда.

***

Тишина; в Аду ночь, спокойная и недвижимая. Вдали от смрадного городишки, сходящего с ума даже в этот час, возвышается замок. Ах, семья Гоэтия: кажется, ты бесконечно далека от всей этой подземной дыры. Твоё величие ослепляет не только силой, но и красотой. Замок поблёскивает со всех сторон, красуясь во тьме. Белый мрамор искрится, будто излучая свет. И почти не заметно, как кто-то пробирается в его чертоги. Прячется в роскошном саду, пробирается через кусты спящих роз, а потом карабкается на балкон королевских покоев. В комнату тихо ступает бес. Прячется за шторами, озираясь по сторонам, чтобы не оказаться замеченным. Он пробирается к книжному шкафу, уже хватается за лестницу до верхних полок — синий фолиант с луной и звёздами поблескивает, гравировка на обложке, заряженная чистой адской магией, кажется творением неба. Он манит к себе, говорит будто бы: «давно не виделись, новый хозяин». А Блитц морщится, улавливая дежавю. Он чувствует боль, тоску, любовь, одиночество, даже осколки разбитого сердца. Много ещё чего, тяжёлого и серого. Но не раскаяние. Как же он отвратителен. Нет, правда, даже для беса. Даже для ничтожнейшего из созданий. Кто же ещё, если не последняя мразь станет грабить любимую душу дважды? Собственная башка подбрасывает ещё одну оскорбительную мысль. «Кретин». Блитц горько ей усмехается. «И что?» Он тихо спрыгивает с лестницы. Гладит книгу, прижимая её к груди. И продолжает уверять свою упёртую голову, что всё хорошо. «Да, эта книга — его блядский «смысл жизни». И долг перед Адом». Он сглатывает. Что-то упорно мешает сбежать отсюда, как можно скорее. Ноги тормозят, увязают в ровном полу. Блитц стоит в полосе лунного света, окружённый знакомым флёром лавандовых духов, и смотрит на край кровати, к которой так хочется подойти. «А для меня — воздух! Без неё я…» Блитц внезапно забывает всё, что хотел сказать. И в голове становится так пусто и тихо. Совесть смолкает так быстро в этом ночном штиле. Нет места переживаниям — теперь всё будет как раньше. И плевать, если Столас предпочтет его смерть, а не новую игру. Всё-таки, ему она тоже доставляла немалое удовольствие. Шаг. Тихий, насколько возможно. Внезапно Блитц оборачивается на шорохи, всколыхнувшие воздух. Потемневшие от мрака в душе глаза высветляются, загораясь надеждой. На него такими же истосковавшимися глазами смотрит Столас. Он здесь, немного всклокоченный ото сна, но не менее прекрасный. Он боязливо, вопросительно шепчет что-то вроде чужого имени; но Блитц не слышит. До него дотрагиваются, как до призрака — Столас не верит в его присутствие. Спустя ещё один миг сомнений оплетает беса руками, обнимает, прижимает к себе. Блитц чувствует знакомое тепло, затмившее сейчас весь остальной мир. Борется с собой и своими чувствами долгие несколько секунд. И, забывшись, обнимает принца в ответ. — Ты пришёл… — вздыхает Столас ласковым, тихим голосом. В нём смешиваются отголоски недавнего сна, радость, надежда и что-то очень похожее на… нежность? — Что-то с кристаллом? Ему хочется сказать «да, с кристаллом. Он валяется сейчас в груде мусора и поблескивает между пустых банок пива», потому что это чистая правда. Но причина его терзаний совсем, совсем в другом. — Столас… Кажется, принц совсем теряется от хриплого звучания чужого голоса. — Мог бы… просто позвонить мне, я бы сам отдал тебе гримуар. Блитц качает головой, отчаянно улыбаясь, пальцами зарывается в пух и перья на спине принца. Такие мягкие, тёплые от недавнего сна. — Просто знаешь, тогда бы… — Что, что тогда? — участливым голосом шепчет Столас и о, дьявол: в нём чудится беспокойство? — Столас, — скрепя сердце чеканит Блитц. Он поднимает наконец глаза (лишь на мгновение), собирает в кулак всю решимость (а голос предательски дрожит). И говорит. — Давай ещё раз. Давай я просто буду приходить раз в месяц, как раньше, спать с тобой, забирать книгу а потом пропадать до следующей луны. Или реже, если хочешь, ведь я… Длинную тираду, словно заученную скороговорку, останавливает мягкое прикосновение чужой руки. Голос гаснет, а Блитц немного приходит в себя, когда его трогают за плечо. Потом за второе. Столас меняет позу, чтобы обнять его ещё крепче, заглядывает в глаза. И гори всё долбаным пламенем, если Блитц не видит в них что-то очень похожее на свои чувства. Внутренние демоны шепчут, что всё это мастерский обман. И наваждение отогнать почти невозможно. В грудь стучится счастье, самое чистое и настоящее. В голове колотится только «ответь же, ответь», потому что бес не хочет загадывать. Не хочет мечтать и ждать чего-то напрасно. О, лучше он прямо сейчас сбежит отсюда! Принц молчит. Даже отстраняется. И вместо каких-либо слов целует его, пытаясь остановить поток гадостей в чужой голове. В глазах у Блитца надежда, а в сердце любовь, только вот и капли этой любви не достаётся ему самому. Доказывать бесу, что с ним всё в порядке, отдавать ему тепло взамен собственного тяжело, правда. Но принц никогда не сдастся. Блитц льнёт к нему, как мотылёк к свету, потому что сердце так просит. Оно, измождённое, теперь впервые до краёв наполняется чистой любовью — той, что бес готов отдавать, и другой, абсолютно новой, которая греет его самого. — Оставайся здесь хоть навсегда, — говорит Столас. Блитц теряется. От слов, таких нереальных, искренних, сжимаются руки. В поплывших от нежности глазах вновь всплывает страх. Столас подхватывает это настроение, и своей улыбкой прогоняет сомнения. — Тише. Не возражай мне, — шепчет. — Хотелось бы, — усмехается Блитц, не замечая, что смотрит в глаза принцу совершенно мягко и… влюблённо, не скрываясь. — Интересно. А чего ещё тебе хочется? «Поверить, что это правда происходит». Столас тянет его на кровать; подумать только — сколько раз они были здесь вдвоём. Но это первый, когда в комнате витает чистота, покой и долгожданная, выстраданная любовь. Так просто, оказывается, дышать. Их огромный общий груз с сердца грохнулся где-то там, возле кровати, стал невидим в темноте. Вокруг осталось только тепло и пушистое оперение Столаса, обнимающее как второе одеяло. Всё это опять же, слишком прекрасно, думает Блитц. В груди ненадолго вспыхивает что-то едкое и злое — мелкий фантомный демон пытается убить едва обретённое счастье. Дух уже закрадывается в голову, превращаясь в тёмную мысль, ползёт дальше, становясь сгустком чёрной крови в сердце. Блитц почти ему поддаётся. …Почти, ведь из этого холода и темноты его вновь выводит тёплая ласка принца. Он ни в чём себе не отказывает, сгребая в охапку беса-параноика. И Блитц расслабляется так, что машет хвостом под одеялом. — Я рад, что ты со мной, — воркует принц, не переставая гладить то чужие руки, то рога. В качестве ответной нежности бес трётся о чужую шею и улыбается-улыбается-улыбается. Отдать душу одному человеку, оказывается, не так сложно, когда искренне любишь его сам.