Не каждым смертным может заинтересоваться бог

— Я встретил ту женщину и полюбил всем сердцем, — рассказывает Мастер. Голос у него становится мечтательным, будто с каждым произнесенным словом он все глубже погружается в воспоминания о ней. Ивану Бездомному, если бы не засевший в груди страх из-за встречи с самим Сатаной, стало бы завидно: он так никого и никогда не любил. Но поэт, осознавший после разговора со Злом, что существуют те духовные материи, которые советское общество так рьяно отвергает, спрашивает о другом: — А душой? Услышав его слова, Мастер резко дергается, словно пробуждаясь от сладкой дремы. Уголки его тонких, испещренных трещинами губ дергаются вверх, но так и не мимикрируют в счастливую улыбку, ведь счастья здесь нет, и Мастер улыбается так, как улыбаются люди, вспомнившие что-то чрезмерно смешное и не способные не улыбнуться веселью своей беспокойной мысли. — А душу я отдал дьяволу добровольно. Маргарита просит за него в награду за открытие бала Сто королей, Мастер остается с ней, и вместе они находят заслуженный покой. Так кончается их история в романе по воле его автора. В действительности все оказывается не так просто. Когда Маргарита просит за него, и Мастер предстает в полумраке комнаты перед своей тайной женой, дьяволом и его свитой — когда он сталкивается с бездной в глазах Воланда, — то тотчас понимает, что все не может так закончиться. Он никогда не был ни слугой Сатаны, ни его игрушкой, чтобы остаться жалким рабом у его ног, застыть тенью позади, под плотной тканью темного пальто. Мастер был его мастером, и Воланд не собирался отдавать его добровольно. Мастер знает это. Иногда ему кажется, что он знал о своей принадлежности дьяволу с их первой встречи, когда Воланд, лукаво сверкая разноцветными глазами, зажег в нем вдохновение одной тщательно выверенной фразой о приезде самого Сатаны в Москву. Но Воланд не может отказать Маргарите в ее желании — в ее требовании — ведь сам спросил о нем, и Воланд не может забрать любовь Мастера к Маргарите, ведь любовь их чиста и истинна, как может быть истинно прощение Иешуа к Понтию Пилату за его трусливый поступок. Мастер смотрит на непроницаемое лицо дьявола, прижимая к себе Маргариту, которая льет слезы то от великого горя, то от не менее великого счастья, и чувствует, что сердце его разрывает невиданная сила, что сердце его пылает, как пылали страницы величайшего романа его жизни. — Рукописи не горят, — вслух исправляет его мысли Воланд, и Мастеру становится плохо: ведь это значит, что и сердце его никогда не сгорит. Маргарита не могла за него не просить, но Воланд не мог его отпустить, потому что если Маргарита и захватила сердце Мастера и его разум с первой встречи, с момента, когда он увидел ее с охапкой желтых уродливых цветов и измученными одиночеством глазами, то Воланд проникал в его душу постепенно, но безвозвратно, как доза сильнейшего яда, которую Мастер принял из его рук добровольно. Он не мог отдать дьяволу сердце, ведь уже подарил его Маргарите, но он мог преподнести ему свою душу. В покое дни Мастера наполнены жизнью с Маргаритой, любовью к ней и ее улыбке, к свободе, которую никто из них не получил при жизни и которую им так щедро подарили теперь. Мастер уверен, что он бесконечно счастлив, что счастье его теплым светом льется через мягкий ласковый взгляд Маргариты, ее красоту и невесть откуда вернувшуюся молодость. Ночи свои Мастер неизменно проводит с дьяволом. Ему кажется, что с ним он вечно пьян и никогда не сможет протрезветь. Как и при жизни, когда они пили вино, наблюдая за постановкой в театре и соприкасаясь коленями, когда они сидели у Мастера дома, и Воланд посмеивался с явным удовольствием, граничащим с самодовольством, рассуждая о еще не написанном романе. Так и теперь, в покое, куда Воланд приходит только ради него — это знание пьянит Мастера сильнее любого вина. Мастер не уверен, что именно дьявол испытывает к нему — может ли любить бессмертное существо, что лицезрело падение империй и возведение новых, что видело все грехи человеческих душ? — но он знает, что чувства Воланда схожи с порочным увлечением, из тех низменных увлечений, которые от их частоты превращаются сначала в постыдную привычку, а потом в одержимость. Мастеру нравится это чувство, бурлящее в крови Воланда, потому что оно вдохновляет вновь взяться за чернила и начать писать. — Для смертных повсеместно увлекаться богами, но не каждым смертным может заинтересоваться бог, — говорит однажды Воланд, и Мастер до сих пор размышляет, был ли его голос наполнен негодованием от собственной укоренившейся в нем слабости или упоением от самого факта того, что он, великий дьявол, был способен такое чувствовать. Мастер знает, что Воланд ненавидит делиться, что за тысячи лет он привык к единоличному владению и что его раздражают созданные им самим же правила, ведь отказать Маргарите в ее требовании он тогда так и не смог. И в моменты, когда наступает ночь и Мастер пропадает с Воландом, то и самому Мастеру кажется, что любовь его к Маргарите выдумана, что ее никогда не существовало, что она исчезла, сгорела и стала пеплом, сгнила или пропала. Мастеру кажется, что все его естество создавалось для того, чтобы любить Воланда не чисто и не грязно, не всепоглощающе и даже не страстно, а просто любить — так сильно, сколько хватит у него духа. Потому что любить Маргариту было сложно, ведь Мастер боялся ее погубить, но любить Воланда оказалось смертельно, потому что Мастер губил себя добровольно, но любить их обоих — по-разному, но неизменно одинаково — было почти что невозможно, ведь Мастеру казалось, что его маленькое сердце разорвется от такого количества любви. Это однажды его бы убило, но Мастер уже давно был мертв.