Чувство

— Энд зен ай энд май френдс... — Валера на секунду стушевался, вспоминая текст. Они учили его уже четверть часа, но результата не было. — Май френдс энд ай. Сперва нужно назвать того с кем ты идёшь, а потом уже себя... Это правило. — Вахит удручённо вздыхает и утыкается головой в учебник английского языка. Он сидел за заваленным всяким мусором и тетрадями столом, тщательно следя за построением рассказа Туркина, за его интонацией, за правильностью произнесённых слов. – Тупое правило. А вот если я хочу по-другому? — Валера нахохлился, недовольный очередным замечанием, сложил руки на груди. — Не тупое. Так надо и всё! Чего заладил как дитё малое? — Зималетдинов уже начинал закипать. Турбо совсем не старался, даже более того, не пытался сделать вид, что старается. — Тупое! Это, видите ли, я должен ставить себя на второе место! Где это видано, чтобы так было? В русском, вот, я могу как угодно сказать, а англичане решили выебнуться! — Вахиту показалось, что Туркин специально выводит его из себя. Какой неблагодарный! Это Вахит, отложив все дела, бежит ему помогать с дурацкой домашкой по первой просьбе, а ему в ответ такой плевок в лицо. Нет. Терпеть он этого не собирался. — блять, либо ты сейчас берёшь себя в руки и говоришь так, как нужно, либо я ухожу! — ставит ультиматум, наивно надеясь, что подействуют манипуляции и работа пойдёт быстрее. — Я и так себя в руках держу! — Не кричит даже, а лает в ответ Валера. Вахит усмехается. — Да ну? — с иронией в голосе отвечает. — Что-то не похоже, что держишь. — Ах, не похоже! — Валера разбушевался ни на шутку, задышал тяжело, яростно, руками развёл. — Пизда тебе, Зималетдинов! — Не давая Вахиту даже глазом моргнуть, подлетает и выхватывает учебник, да в сторону кидает безжалостно. Учебник врезается в стену и падает на пол с противным звуком рвущейся и мнущейся бумаги. Вахит закатывает глаза, наблюдая, как ни в чём неповинный учебник крутит тройное сальто и плюхается на ковёр, чертыхается мысленно и встаёт. — Нет, ну, ты действительно дурак? — Парень сурово смотрит на возвыющегося над ним Валеру, такого грозного и ужасно симпатичного. На лицо его, сведённое в физиономии ярости, небрежно спадали растрепавшиеся волосы. Неопреодолимо захотелось зарыться в них руками, крепко схватить, притянуть на себя и... Вахит одёргивает свои мысли – шарахается от них как от огня – и на шаг отходит от Валерки. — А сам-то? Чо, самый умный что-ли? — Валера, не замечая замешательство товарища, подходит ближе, блокируя ему любые выходы. Теперь спереди он, сзади стул со столом. Зималетдинов щурится и опирается спиной в деревянную поверхность стола. В голову стали приходить мысли самого неприличного содержания. Вообще, Вахит ни разу не задумывался о природе этих чувств. Есть они и есть, что поделаешь? Главное, что у Валерки их нет. Вот и закопал он их в душе, забыть и спрятаться пытаясь. Неправильно это всё: Мысли, желания. Легче было просто сделать вид, что ничего нет, чем объяснить себе, а уж тем более Валере, от чего это всё и как это понимать. Любовь – слишком приторно и хорошо для их двоих. Слишком неправильно, и даже как-то греховно, не смотря на то, что бога в СССР нет. Любовь – это не для них, это для Валерки и его белобрысой девчонки – Вахит ей завидовал, очень-очень завидовал, до скрежета зубов и кулаков сжатых до посинения – это для... Да для кого угодно, но только не для них. Для них только дружба. Хорошая, крепкая дружба. И мысли свои нужно выбросить по-хорошему, растоптать чувства, искоренить любовь, которую Зималетдинову перед сном было приятно смаковать на кончике языка, шептать тепло и по слогам "люб-лю", чтобы сохранить то, что он сейчас имеет, чтобы не сломаться окончательно. Да, в этих чувствах было больше разрушающего, чем созидающего, больше боли, чем наслаждения, но это именно та маленька искра, ради которой можно было и потерпеть. "Рано или поздно всё пройдёт" — тешил себя Вахит. И, кажется, он действительно в это верил. — Ты вообще меня слушаешь!? — Валера потряс Зималетдинова за плечи и беспокойно оглядел с ног до головы. — ты не моргаешь даже. Всё нормально? — от взгляда этого, изучающего и теплящего, пытающегося в душу залезть, хотелось сбежать – нельзя Валере в душу ему лезть. Только не туда. — Да, всё хорошо. Продолжим? — Вахиту кажется, что то действительно дурацкое правило как раз про него. В приоритет себе он поставит Валеру, даже не задумываясь. Возможно, со стороны это казалось неправильным, но для Вахита не было истины правдивее, чем та, где Валера получает всё самое лучшее от него. Если у них нет возможности на совместное счастье, то пусть хотя бы у него оно будет Валера смотрит на него как-то непонятно заботливо, с какой-то нежностью странной, и без слов снова встаёт по правую сторону от стола. Он неловко мнётся с ноги на ногу, терпеливо ожидая, пока Вахит поднимет учебник, сядет за стол и откроет нужную страницу. Ему думается, что зря он так выводит Вахита, зря ведёт себя раздражающе. Но почему-то от этого его взгляда сверлящего где-то под рёбрами становится щекотно, а в животе органы сворачиваются узлом крепким.