Судьба на двоих

20 лет назад в середине расцветающей весны, в том же самом доме, Давид и его дядя сидели за таким же столом и говорили. — Давид, мальчик, не грусти. Я понимаю какого тебе. Я сам такое же испытал в щенячьи годы. Надо просто это выдержать и идти дальше, даже если больно. Давай так, я сейчас буду собираться в город, всё там обустрою и уже завтра приду за тобой. И мы вместе будем жить в Альдерсберге, как я и хотел, чтобы вы вместе с мамой были там, но почему-то она этого не желала. Ты только потерпи до завтра, хорошо? Я скажу тёте Лиде, чтобы она присмотрела за тобой. Договорились? Но Давид пропускал мимо ушей его слова, его взгляд был устремлён в окно. Он со слезами на глазах смотрел на окружающий за окном мир и вспоминал, как они вместе с мамой гуляли по лесу, собирали грибы и ягоды; как она купала его в реке и учила стирать бельё. Его мама была умная женщина, начитанная, никто и не мог бы подумать, что она была с деревни. Но жизнь её сложилась так, что ей пришлось поселиться в деревне и жить там. В Альдерсберге она преподавала уроки истории и риторики детям, но почему-то никогда не жила там, ей было ближе и роднее деревенская жизнь, а не городской круговорот. Вечерами, после всех домашних дел, она садилась за книги и читала почти до глубокой ночи, позабыв про сон. Так было вплоть до рождения Давида. Когда он родился, она бросила преподавание и полностью обосновалась в деревне. Денег у неё не особо хватало и поэтому вечерами, пока Давид спал, уходила работать в город. Она не чуралась работы и принималась за всё, что было–от уборки домов, готовки еды и обслуживанию людей в местных трактирах. Людвик, когда узнал об их проблеме, заставил её бросить вечерние подработки и доверить их материальное состояние ему, но она его не слушала и, ради будущего Давида, всё равно уходила вечерами на работу. Лариса была не обделена красотой. Чёрные вьющиеся локоны, которые при свете солнца блестели, что издали изменяли их цвет на бледно жёлтый. Для удобства она всегда состригала их до плеч, чтобы не мешали работе в огороде. Округлённое миловидно-чистое лицо, без единой морщины; длинный нос, подчёркивающий её вид и придавая ей аристократичности и серо-голубые глаза, напоминающие, как говорил Людвик, завораживающее спокойное море в дождливую погоду; стройная фигура и прямая осанка, напоминавшее песочные часы. Чтобы она не ела, её фигура не менялась. Все бабы в деревне завидовали её красоте, а мужики влюблялись с первого взгляда. А Лариса умела применять свою красоту, чтобы пользоваться мужчинами в своих целях. Мужчины в доме не было, Давид ещё был мал, а Людвик часто бывал в Альдерсберге и ей приходилось просить помощи у других мужиков в деревне. А они были рады помочь ей, что очень часто бесило их жён и те не особо любили Ларису за это. Слишком идеальная она была, слишком красивая и ухоженная. Когда Давид немного вырос, она часто оставляла ночную работу, чтобы как следует выспаться и в свободное от бытовых дел время учила Давида всему, что сама знала и умела: стирать, готовить, зашивать одежду и всегда вместе с этим рассказывала разные истории из жизни или какие-нибудь интересные рассказы. Давид был не очень послушным и частенько баловался, но несмотря на это, быстро схватывал на лету и запоминал всё, что она ему говорила. Такой была мама, которую он помнил. — Ты меня слушаешь? — вывел его из раздумий дядя. — Да, дядя Людвик. Просто… — и у него вновь потекли слёзы. — Ладно… — он вздохнул. — Тогда я буду поскорее собираться, чтобы побыстрее тебя забрать. После этих слов он встал и ушёл к себе домой. Давид ещё некоторое время сидел и вспоминал все счастливые моменты с мамой. Её улыбку, волосы, в которые он укладывал свою голову как на мягкую, щекочущую подушку, загрубевшие, но почему-то нежные и тёплые руки. Как она пела ему колыбели, рассказывала сказки на ночь, чтобы он уснул. Слёзы сами пошли из его глаз, он даже не понимал этого. Все его мысли были о маме, все воспоминания о ней. Он не мог ни о чём другом думать, кроме как о ней. Вновь вернувшись от воспоминаний в реальность, до Давида только сейчас дошли слова Людвика. Первым делом он решил сразу собрать вещи в дорогу. Его вещей было немного, да и многое ему уже не нужно. В основном это была кое-какая одежда сшитая мамой его друга Мешко и подруги Илоны — Анной, еда и деньги на первое время, которые они с мамой оставили на необходимый случай. Вот он и настал. Он не знал, что делать дальше, что будет после того как он обустроится в городе. Будет он жить в Альдерсберге и что? Он очень любил своего дядю и не хотел тяготить его собой, но выбора у него не было. Остаться ему одному тут никто не позволит, как бы он не просил. Людвик почти каждый раз пытался забрать в город Ларису и его, но всегда получал отказ и сейчас не упустит такой возможности. В городе он мог бы спокойно следить за ним, даже во время работы, помочь с учёбой и в будущем с работой. Его дядя имел свою кузню и за 9 лет работы в ней, смог обзавестись неплохими друзьями и большим авторитетом в городе, позволяя ему пробиться и получить для своего племянника, хорошие места почти где угодно. В последний раз Давид решил перечитать мамино письмо, написавшей ею уже на смертном одре, когда болезнь уже окончательно убивало её. Письмо уже было смятое с отсыревшими частыми в разных местах. Он несколько раз перечитывал письмо и каждый раз не мог сдержать слёз. Открывая в очередной раз письмо, он пробегался глазами по аккуратно написанным буквам, протекавшим в местах, оставленных слезами: «Дорогой Давид, Я до конца откладывала этот момент, думала, что справлюсь, что одолею хворь, смогу сказать это тебе лично, когда ты вырастешь и уйдёшь в мир, но… не справилась, она оказалась сильнее. Мне столько многое хочется тебе сказать и так мало времени и места на листе для этого. Поэтому скажу самое главное: Ты всегда рассеян и часто не следишь за собой, что ты ешь, как выглядишь. Сколько бы я не пыталась тебя приспособить к этому, когда ты оставался один, то постоянно забывал об этом. Надеюсь ты научишься этому или найдёшь себе ту девушку, которая поможет тебе. Никогда не ешь всухомятку, прошу тебя, запивай хоть чем-нибудь, береги своё здоровье смолоду. А то я знаю, дай тебе только волю, то ты весь день будешь есть один хлеб без какой-либо капли воды или молока. Не стремись каждого называть своим другом, сперва убедись, что ты можешь на них положиться и довериться. Прошу не соблазняйся на все привлекательные и манящие увлечение, как алкоголь, фисштех и прочее, они тебя до добра не доведут. Я не могу сказать, как правильно, потому что я женщина, но… Не ищи себе девушку глазами, ищи всегда сердцем. Внешний вид порой обманчив и сам не угадаешь, правильный ли ты выбор сделал, пока сам не прочувствуешь его. Жаль я не смогу увидеть вас с твоей невестой вместе, как же вы бы хорошо смотрелись. Доверься дяде Людвику. Да, он не совсем серьёзный человек, но лучше и ближе у тебя, кроме него, никого нет. Он многое знает и умеет и научит тебя всему этому. Наверное, я пишу полную чушь, но я не знаю, что можно сказать ещё. Как многое я наговорила про тебя, но не сказала то, что всегда любила в тебе. Давид, ты очень добрый и любящий человек, даже в таком юном возрасте. Таких людей, как ты, мне не доводилось встречать за всю свою жизнь. Помню, как вам за работу староста дал по краюшке хлеба, и вы разделили их на всех, но кому-то не хватило. Так ты первым делом, пока все остальные ели, отломил свой кусок и дал ему, а оставшийся отдал мне, хотя сам хотел его съесть. Я очень люблю и восхищаюсь этой твоей чертой. Не теряй её, она довольно редкая в нашем мире. Показывай всему миру, кто ты есть на самом деле, не прячь себя, не будь мной. Ещё многое у меня в голове, что я хочу написать тебе, но знай лишь самое главное — Я всегда тебя любила, люблю и буду любить, где бы я или ты, ни был. Каким бы ты не стал, чтобы ты не делал, я всегда с тобой и всегда ты найдёшь мою поддержку. Даже если ты меня возненавидишь, даже если ты меня забудешь, знай — Я буду любить тебя всегда.

Твоя любящая мама.»

В этот раз он сдержал слёзы. Ему было больно читать, ком стоял в горле, но он старался не заплакать. Каждый раз, когда он читал это письмо, ему виделось, будто она стоит рядом и говорит ему это вслух. Для кого-то это простые и даже пустые слова, но для него это значило намного больше, чем банальные напутствия на будущую жизнь. Аккуратно сложив письмо, он положил его в карман своих штанов. Вечерело, становилось темнее и Давид, чтобы не спать в холоде, пошёл в сарай за дровами для печи. Весна становилась с каждым днём теплее, разогретая под пылающим солнцем, но ночи всё ещё оставались холодные и промозглые. Выйдя на улицу и завернув за угол входного порога, он столкнулся с Катериной, девочкой его лет и дочерью близкой подруги его матери Лидии. Они часто были вместе, ночевали вдвоём, когда их родители занимались своими делами, были не разлей вода. — Ой, прости. Я тебя не заметил. — возбуждённо произнёс Давид. — Да ничего. Я как раз к тебе… — её голос звучал грустно, подавлено, тихо, он еле услышал и разобрал что она сказала. — Ко мне? — Да, я… Может зайдём? — и она повернула голову в сторону входной двери. — А, да. Ты иди, я сейчас… Она так и поступила, и зашла внутрь, закрыв за собой дверь, пока Давид стремительно и быстро устремился в сарай и также шустро стал собирать чурки столько, сколько хватало сил и места в его руках. Не теряя скорости, он уже бегом добрался до дома. С занятыми в руках дровами ему было тяжело открыть дверь и все попытки увенчались провалом. Всё заканчивалось небольшим открытием маленькой щёлочки и быстрому её закрытию при его попытке увеличить зазор и проскользнуть внутрь. Злость и усталость в руках довела его до мысли бросить всё на землю, открыть широко дверь и уже после закинуть все дрова внутрь. Благо Катя, услышав постоянные хлопки закрывавшейся двери, поняла его проблему и помогла ему, открыв дверь. — Спасибо. — сжато сказал Давид уже бежавший внутрь и кинув дрова возле печи. Катя села за стол, именно туда где недавно сидел его дядя, и говорила ему, пока он собирал дрова в одну кучку. — Знаешь, я… — на секунду она осеклась, собиралась с мыслями. — Я не знаю, как начать… Мне жаль твою маму. Она была мне как тётя, часто угощала своими пирогами, оставляла на ночёвку, научила меня читать и писать и… и… — не выдержав наступающей грусти, она не сдержалась и заплакала. — Не надо, пожалуйста. Мне, как и тебе, больно от этого. Давай лучше попьём компота, а? Думаю, он ещё остался. — Да… — тихо проронила она, вытирая слёзы рукавом. Они пили яблочный компот, лично сваренный Давидов, чтобы помянуть маму и говорили о всяком. Начиная тёплой погодой и заканчивая их скором будущим. У Давида она начнётся совсем скоро, уже завтра он будет в Альдерсберге, а ещё через несколько недель начнёт учиться у Людвика кузнечному ремеслу и помогать продавать оружие и броню. У Катерины тоже будет светлое будущее, по крайней мере так говорят её родители. Но пока никто, даже она, не знает, о каком будущем они говорят, ради которого они откладывали деньги последние года. Всякий раз Катя упоминала его маму во время их разговора и каждый раз извинялась за это. Давид отмахивался от этого и пропускал мимо ушей, хотя сам знал, что на самом деле ему было горестно и больно внутри. Разговаривали они не долго, когда солнце начинало стремительно опускаться, окружающий мир постепенно начал темнеть и Катя, с первыми появлениями темноты, убежала домой. Напоследок, перед выходом она сказала ему одну важную фразу: — Не знаю, что ты будешь делать дальше… но продолжай делать то, что делаешь или будешь делать и поступай так, как считаешь нужным самому себе. После её ухода, его начинали одолевать разные мысли. А правильно ли он делает? Что хочет лично он? Такие вопросы посетили его голову, после Катиных слов. «Поступай так, как считаешь нужным самому себе.» — а ведь действительно это так. Зачем ему жить в Альдерсберге, если он никогда там и не мечтал быть? Только потому что дядя так захотел? Теперь, когда мамы нет, только он сам властен над своей жизнь, а не его дядя. Что делать, куда идти, о чём думать и как поступать. Его мама всегда помогала ему сделать нужный выбор и редко, когда она решала за него. Он сам набивал шишки, играя с друзьями в «Охотники и Чудища» и сам принимал последствия своих шалостей. Дядя научил его плавать, всего лишь кинув его в реку. Пусть даже он сам был рядом, а глубина доставала ему по горло, но он, барахтаясь сам научился балансировать и двигаться по водной глади. Ему давали дорогу, а шёл он по ней сам. И не было никого рядом, кто водил его по этому пути. С этими мыслями он заснул и с этими мыслями, ещё до рассвета солнца, он собрал свои вещи и ушёл из деревни, не дожидаясь Людвика.

***

Несколько месяцев он скитался по всему миру, кочевал от деревни к городу, от города к деревне. Еда, которая у него была, спустя пару дней успела закончиться, как бы он не старался голодать и экономить. Ему приходилось воровать еду, просить деньги у прохожих. В деревнях он забирался в огороды и брал все овощи и фрукты, которые можно было есть просто так; в городах вставал на площади и просил милостыню у проходящих людей, ему даже играть не пришлось, истрёпанный и истощалый вид, рванная одежда и грустное лицо — все эти признаки бедноты были при нем. Иногда он доходил до кражи кошельков у зажиточных людей. Он никогда этого не делал, и ему пришлось учиться с ходу и спустя десяток неуклюжих и сорвавшихся краж, он отточил этот навык до совершенства. За эти месяцы он сильно отощал, стал похож на исхудалое бледное тело, которое спасал лишь дух и малые шансы на удачную находку яства. Одежда, которая была бела и светла, превратилась в бесформенные, чёрные от грязи и сажи лоскуты, уже не похожая на себя, да и на одежду в принципе. Сапоги, подаренные его дядей на день рождения, он обменял на краюшку хлеба и кувшин парного молока. Благо наступало лето, и погода стояла жаркая, что спасло его. Но если он каким-то чудом проживёт такими перебежками из поселения в поселение, то студёная зима не даст ему надежды на спасение. Он сам не знал где он и куда его завели ноги вновь. На 3 неделе странствий он уже перестал ориентироваться и ходил в разные стороны, куда вела дорога. В какой-то момент придя в город, ему казалось, что он уже проходил по этим улочкам, видел эти здания и лица. Сознание и рассудок медленно убивали его изнутри, от боевого задора и уверенности в себе и своих силах, остался лишь инстинкт выживания и самосохранения. Он не знал куда податься, к кому идти. Он бы и рад вернуться назад в тёплый дом, встретить дядю, выслушать его томный и гневный крик и после вместе с ним жить в Альдерсберге. Только где Альдерсберг? Куда надо идти, чтобы до него добраться? Такими движениями и перебежками он дошёл до Ард Каррайга, что в Каэдвене. Не евши уже больше 3-е суток, живот уничтожал его кричащими звуками и болью изнутри, побуждая его искать себе пищу. Поймав первого попавшего ему на глазах путника, он медленными движениями направился за ним, следуя шаг в шаг. Когда его цель отвлеклась на толкнувшего его бродягу, Давид, воспользовавшись моментом, ловким скачком руки стащил кошелёк на поясе мужчины и скрылся в толпе. Обрадовавшись успеху и будущему пиршеству он и не заметил, как этот незнакомец оказался позади него и повернул Давида к себе. Рука на плече грузила его настолько, будто это была и не рука вовсе, а тяжёлый мешок, даже сквозь клочки своей одежды он мог ощущать её холод и необычное покалывание. — Малец, это моё. — спокойным, но грубым голосом сказал незнакомец, тянув руку к своему кошельку. Давида не раз ловили на краже, особенно в начале, и он знак как поступать в такой ситуации и нисколько не испугался такому исходу. Без лишних слов, он показал кошель полный монет, давая возможность незнакомцу его взять. Когда мужчина уже прикоснулся к своему кошельку и отпустил руку с его плеча, Давид молниеносно вывернулся полуоборотом и побежал в закоулок. Не видя не пути, ни преследовавшего его незнакомца он бежал, бежал и бежал. Не замечая препятствий, сбивая проходящих мимо людей с ног, просачиваясь между толпой зевак, он бежал. Пока грудь не издаст истошным криком от боли; пока ноги не дадут слабину и не подведут его; пока он не убежит на сотни ярдов, перебежит город, он бежал. Пробежав несколько переулков, он выбежал на главную площадь, где в это время находилась толпа народу и остановился. Он задыхался и рукой держал рвущуюся наружу и вопящую от боли грудь. Жадно глотая воздух и выхаркивая его обратно, что давалось труднее из-за огромной толпы, крадущий у него такой ценный сейчас кислород. Ноги не слушались и подкашивались с каждым шагом, а голова от голода и стресса начинала кружиться. Еле дойдя до ближайшего трактира, он зашёл в него. Войдя в трактир и плюхнувшись за свободный стол, он подозвал трактирщика и попросил у него стакан воды и что-нибудь поесть. Пробегающим и изучающим взглядом по нему трактирщик усомнился в том, что хватит ли ему, да и что есть ли у него вообще на это деньги. Но появившийся сзади Давида мужчина ответил: — Всё в порядке, он со мной. Давид резко обернулся в его сторону, но мужчина также резко развернул его обратно и сел рядом. — Я буду тоже, что и он. — ответил он трактирщику и тот удалился. Давид испугался, в первый раз его догнали, да и причём так быстро и неожиданно. Он крепко вцепился за стул руками, а глаза смотрели в пол. Что он с ним сделает? С виду он похож на бандита или наёмника и может спокойно его убить или взять в плен, чтобы после продать. — Во-первых, отдай мой кошель. — с таким же холодным тоном проговорил незнакомец и Давид послушно сделал это не отводя взгляда. — Во-вторых, успокойся. Ничего я с тобой не сделаю. Свою кражу ты мне вернул и ничего потратить не успел. А всё остальное я могу забыть. — Но… — попытался ответить Давид, но быстро замолк. — Но я же украл? — закончил за него мужчина. — Да, украл. Но вернул… пусть даже не с первого раза. Может в любой другой случай, я бы и мог тебя наказать за это, но ты меня очень сильно поразил своей ловкостью и скоростью. Ты так быстро убежал, что если бы не моя смекалка, то не думаю, что догнал бы тебя. Ты циркач? Давид отрицательно закачал головой. — А кто тогда? — Никто… — тихо произнёс он. — Это даже ещё лучше. С такой скоростью и ловкостью ты станешь одним из лучших воинов… Если конечно ты попадёшь в правильные руки. — Что вы от меня хотите? Скажите или сделайте сразу, не томите разговорами. — сказал Давид, резко повернув к нему голову и смотря прямо в глаза. Взгляд незнакомца ужаснул его — жёлтая радужка на чёрном, сузившимся по ширине зрачке. Также как… у кошки. Эти глаза заведомо видят всё в человеке и достают одним взглядом все его истоки больной души, проникая и используя это в своих целях. Давид испугался этих глаз и быстро вернул взгляд обратно, а незнакомец с ухмылкой проговорил: — Слушай парень, давай так. Я вижу тебя насквозь и понимаю твою выходку. Одиночество, голод, постоянный поиск себя в это мире, я прав? Давид кивнул. — Да… — растянул незнакомец. — Мне это знакомо, я сейчас будто смотрю на себя прошлого. Такой-же голодный, холодный и уставший. Но в отличии от меня, я даю тебе шанс исправить это. — Вы так говорите, будто заманиваете в секту «Вечного Огня». Мужчина негромко засмеялся и только этот смех выдавал в нём человека, пока всё остальное оставалось чудовищно пугающим, зверским, ненастоящим. — Да, смешно звучит. Но… я не они. В общем, я даю тебе выбор: либо ты выслушиваешь меня, и мы вместе уходим, либо я оставляю тебе так хорошо знакомый кошель с деньгами, и ты продолжаешь жить как ты живёшь. На стол громким звуком и звоном бьющихся друг о друга монет упал кошель. Давид томно смотрел на свою находку, а потом обернулся на мужчину, не смотря ему в глаза. — В чём подвох и почему я должен вам доверять? — Не должен, поэтому ты можешь просто взять деньги и уйти. А можешь рискнуть и поменять свою жизнь. — Звучит ещё хуже. — Послушай, ты можешь мне не верить, да и не обязан, я понимаю… но я чувствую в тебе силу и дух. Сам не могу понять почему, но я вижу это. Я был таким же и знаю, что будет дальше с тобой — либо смерть, либо каторга. Вечные тянущиеся дни, которые проходят с первым и последним куском съеденного хлеба, презрительными или печальными взглядами, да побегами от стражи, за какую-нибудь кражу. Хоть где-то угадал? Можешь не отвечать, знаю что угадал. Я тоже это прошёл, но случай позволил мне соскочить. И я хочу дать тебе такой же шанс сделать также. Ну, так как? Давид не долго думал. Если даже это и обман, и он сдаст его городской страже или продаст местной шайке бандитов, это всяк лучше, чем скитаться по городу в поисках крова и еды. Сейчас его устроило что угодно, даже смерть, лишь бы не бесконечно тянущиеся дни в бесконечных блужданиях и голода. Согласившись обычным кивком, они оба встали и ушли. — И где они?! — злостно проговорил трактирщик. — Я сука зря ходил?! Говорили мне, сначала деньги, потом еда. Вот блять.

***

— И ты ему поверил? Так просто? — спросил Людвик поедая картошку. С набитым ртом его слова было плохо разобрать, а картошка летела из его рта прямо на стол. — А у меня выбор был не велик. Либо с ним, либо опять голодать. И поверь, в тот момент я бы выбрал даже петлю, но не голод. Вот и решил рискнуть. — И что потом? И кто это вообще был? — Его звали Велен, он был ведьмаком. И как бы это красочно не звучало, но он действительно поменял мою жизнь. Мы 10 лет с ним путешествовали по разным местам, он учил меня всему, что сам знал и умел, давал всякие уроки, наставления. В общем учил жить. — А почему был? Он… — Умер, да. — закончил Давид. — «Ведьмаки никогда не умирают в своей постели, их смерть в верном бою.» — так он говорил. И умер он как ведьмак, от лап Василиска. — после этих слов он поднял свою рюмку и выпил залпом. — Понятно… А почему ты не вернулся раньше? — Когда я бродил по свету вместе с Веленом, то и не вспоминал о прошлом. После его смерти, мне надо было перестроиться и начинать жить самому, не до этого было. Да и что мне тут делать? Мамы уже давно нет, ты в деревню не вернёшься, это я знаю. Да может ты даже не в Альдерсберге был, как я уже сейчас понял. А до остальных мне нет дела и меня это деревня уже давно не держит… И чтобы сразу опередить твой будущий вопрос — сейчас я приехал по делу…. Кто мой настоящий отец?