Ведьма

      Ведьма.       Она живёт здесь повсюду. Она на сотнях фотографий, за которыми на стенах не видно даже обоев. Она во множестве толстых папок, что вот-вот готовы лопнуть: в распечатках, записях и вырезках из газет. Она в десятках рукописных тетрадей на полках, что стали плодом этого больного года.       Это началось двенадцатого декабря. Энтони помнит тот день до мельчайших подробностей, до шлейфа парфюма и цветочного запаха в полукруглых коридорах; до мягкого света резных настенных плафонов и тягучих теней, прячущихся от него за колоннами; до шороха короткого ворса мягкого красного ковра под ногами; до оглушительной тишины, заполнившей городской театр после того, как в гардеробе не осталось ни одной куртки. Он помнит, как потные от волнения, с подрагивающими нервно пальцами ладони прижимали к телу папку с бумагами и диктофон, когда он, замявшись, остановился у нужной двери.       Ведьма. Так Её называют.       Это первое, что Энтони узнал о Ней, когда редактор мелкой жёлтой газетёнки собирал его на интервью будто на битву с ужасным чудовищем. Тони тогда только закончил ВУЗ, с трудом устроился на работу и ужасно не хотел оплошать с первым же настоящим заданием, пока редактор, хмурый, серьёзный, всё ходил из стороны в сторону по офису, раз за разом повторяя одно и то же. Он всё говорил, что актёры — страшные существа, избалованные зрительской любовью и питающиеся эмоциями подобно вампирам. Что они, привередливые и нежные, вышвырнут сразу, стоит сделать что-то не так. Тони слушал. Слушал и кивал, а слова сливались в его голове со стуком лакированных редакторских туфель. Тук-тук. Тук-тук.       «Ведьма… Что за глупое прозвище?»       Он готовился всю неделю, раз за разом вычитывая список вопросов, репетируя перед зеркалом и подбирая правильные слова. Слишком сильно его газете нужно было то интервью. Ведь Ведьма — восходящая звезда, феномен, возродивший в городской элите любовь к театру. Совсем молодая Девушка, что с поразительной лёгкостью выбилась на главные роли, приковала к себе сотни и сотни взглядов, украла внимание всё до последней крохи. Дарование. Гений. Так о Ней говорили на городских сайтах. Ещё говорили, что успех Её — заслуга исключительно чёрной магии и ничего больше, ведь так не бывает. Они сами начали звать Её Ведьмой. А Она, словно в насмешку, сделала это слово своим новым именем. Она играла с ними, как с неразумными детьми, падкими на блестящее и сладкое, а они, разинув рты в восхищении, снова и снова приходили, лишь бы только увидеть Её.       «Ведьма».       Одно-единственное слово, встретившее его тогда на табличке гримёрки. Её личной гримёрки, которую Она получила слишком уж быстро. Тони переминался с ноги на ногу, никак не решаясь постучать. Взгляд то и дело цеплялся за портрет на стене: один из самых успешных Её образов за год. Чёрная Королева. Прямая, как струна, величественная и холодная, со взглядом острее любого ножа. Белые волосы струятся по бледным плечам, голову венчает чёрная корона. Энтони ёжился, передёргивая плечами — он отчётливо помнит, как фотография отнимала у него воздух, сдавливала грудь и пережимала горло. Она завораживала. Завораживала опасно сильно для простого изображения. «И правда Ведьма что ли?..»       Тони помнит, как, решившись, сжал кулак столь сильно, что побелели костяшки, но трёх ударов в дверь гримёрки почти не было слышно. Тук-тук. Тук. И тишина. Тишина, ставшая куда более оглушительной под надменным взглядом Чёрной Королевы. Он решил, что на счёт три уйдёт оттуда, позорно убежит, доложив редактору о том, что Актриса, должно быть, ушла раньше оговорённого времени. Раз. Два…       — Да? Входите.       Он вздрогнул от приглушённого голоса, и от неожиданности едва ли не выронил папки. Прохладный металл ручки врезался в обожжённую волнением ладонь, дверь скрипнула, и в нос сразу ударил запах табака и каких-то лёгких, водянистых духов.       Ведьма. Она была там.       В приглушённом свете настольной лампы, в клубах сигаретного дыма (подумать только, Ей разрешали курить там!), среди костюмов и реквизита. Она сидела на кресле, в криво застёгнутой рубашке, растрёпанная и расслабленная, как дома, босая, а сапоги стояли рядом, один завалившись на другой. Но стоило Тони войти, Она поднялась, расправила плечи, откидывая несколько прядей белых волос назад, и улыбнулась. В этой улыбке было что-то звериное, не то от кошки, не то от демона искушения. От неё оборвалось что-то внутри, упало, разбилось так звонко, что заложило уши. А Ведьма просто смотрела. Смотрела на него своими красными, как два рубина, глазами, и на радужках играл отблеск тёплого света. Она изучала его, молча, делая новую затяжку и выпуская дым едва ли не ему в лицо, а он не мог пошевелиться, не мог смотреть на Неё, но и отвести взгляд тоже не получалось. Он задержал дыхание, боясь вдохнуть слишком громко, боясь, что жар, приливший к щекам, станет только заметнее.       — Фанат? — вопрос, заданный абсолютно спокойно, с мурлыкающими нотками в голосе, что вырываются откуда-то из самой груди, от сердца. Тогда Тони казалось, что так должны спрашивать звёзды кино мирового масштаба, а не актёры городского театра. Но Она смотрела, и казаться переставало. Она смотрела, и разбегались по самым потаённым углам вопросы, что он так долго готовил.       Он отрицательно качнул головой — просто не смог найти в себе силы открыть рта, оглушённый и сбитый с толку, заколдованный.       — Тогда журналист? — рубины глаз обвели диктофон в руках.       — Да, — каждое слово давалось невероятно трудно, и Тони заставлял себя выталкивать их из горла, заставлял с таким трудом, какого это не стоило даже на защите дипломной работы, — Вас не предупреждали? Я могу зайти поз…       — Предупреждали, — с невинной улыбкой перебила Она, указывая двумя пальцами с зажатой между ними сигаретой на кресло, откуда сама только встала, — Тогда заходи. Садись.       Ведьма.       В тот вечер Она говорила долго, а он не мог перестать её слушать. В тот вечер он сидел в кресле в Её гримёрке, пряча глаза от внимательного изучающего взгляда, от открытой и яркой улыбки, пока Она, восседая на туалетном столике, как на личном троне, величественно и расслабленно, мурлыкала ответ на очередной вопрос.       «Предпочтения? В чём конкретно, малыш? Хочешь знать, не в моём ли ты вкусе?»       «Почему именно образ Тёмной Королевы у входа? Из-за взгляда. Он лучше любой сторожевой собаки, не считаешь?»       Она говорила, Она смотрела пристально, не отводя взгляд, смотрела в его глаза, как бы сильно он их ни прятал. Она говорила и усмехалась, плотоядно, опасно, а он, раскрасневшийся и смущённый, хотел остаться здесь навсегда столь же сильно, сколь провалиться под землю. Она улыбалась так, будто знала Тони всегда, будто дружила с ним с раннего детства, и от этой улыбки он чувствовал себя как дома.       Он возвращался в офис, чувствуя, будто провёл вечер со старым другом, по которому тосковал слишком долго, а оттого новая встреча опьянила до звёзд в глазах и дрожащих коленей. Он слушал записи, перенося самое важное в рабочий блокнот убористым мелким почерком, и улыбка не сходила с его лица, а мысли раз за разом возвращались за дверь, в пропахшую табаком и лёгким парфюмом гримёрку. «Это пройдёт, — думал он, лёжа в кровати и крутя в голове так и эдак события вечера, — Нужно просто сдать интервью в печать, и это отпустит». Но статья ушла в номер, а он мысленно всё равно оставался там, прятался от внимательного и острого взгляда и смешинок в глазах молодой Актрисы, откинувшейся вальяжно на туалетном столике и покачивающей аккуратной босой ногой из стороны в сторону.       Ведьма.       Кажется, именно в тот вечер первого интервью Она околдовала его, приворожила, привязала к себе, бессовестно и беспощадно. С того вечера Её маленькая уютная гримёрка не покидала его мыслей вовсе, как и Она сама — уставшая после спектакля, домашняя и раскованная, улыбающаяся так искренне, мурлычущая на каждом втором слове.       Энтони сам не понял, как это произошло. Просто сначала он подписался на все Её социальные сети, просто сначала старался комментировать каждую новую запись. Просто традицией стало раз в неделю выбираться в театр на пьесы с Её участием, тратя на билеты последние деньги, и каждый раз с цветами выходить к сцене, но не решаться их подарить. Наверное, так это обычно и начинается. «Сталкер» — вроде так называют таких, как он. Хотя, признаться, Тони сам себя никогда таковым не считал. Он всего лишь журналист, а Она — главное журналистское расследование его недолгой карьеры.       Прошёл год, и он знал Её наизусть. Он знал всех Её мужчин, и знал, что никому Она не принадлежит дольше пары месяцев — это правило, очень личное и очень важное для Неё. Он знал всех Её друзей, и к известным хотя бы немного всеми правдами и неправдами пробивался на интервью, а для остальных подбирал пёстрые маски, с поразительной лёгкостью заводя диалог и втираясь в доверие. Он узнал, что для каждого Ведьма своя, что при знакомстве Она с мастерством бывалого кукловода создаёт новую грань себя, приятную собеседнику больше всех остальных. Он коллекционировал эти грани, с трепетом опытного реставратора восстанавливал их до мельчайших подробностей в своих записях, выделяя закономерности и ища причины: почему так, а не эдак? С каждым Ведьма была своей, но никогда — собой, и он точно знал: кому, как ни ему, самому преданному и внимательному фанату, за десятками масок суждено найти Её истинное лицо?       Энтони изучил Её. Он знал о Ней то, о чём сама Она едва ли догадывалась. Он знал каждое Её любимое место в городе, почти безошибочно предугадывая, куда Она отправится в этот раз. Он сам не заметил, как вместо отдыха вечерами ездил в Её любимые бары и клубы, наблюдая со стороны, оттачивая своё мастерство. Уже скоро он мог лишь по тому, как Она держит бокал, что заказывает и как улыбается и смотрит на своих спутников понять, хорошо ли прошёл Её день, какого толка мысли занимают Её голову и чем закончится эта ночь. Эти встречи стали их маленькими свиданиями: незаметными для Неё, но необходимыми, подобно воздух, ему.       Он был рядом всегда. Незримой, неосязаемой тенью своей Ведьмы. Своей Богини. Он пробирался на все закрытые вечеринки, если не для нового репортажа, так в компании кого-то из Её друзей. Иногда Она даже замечала его, и Тони получал улыбку, Её улыбку, предназначенную ему одному.       «А я тебя помню. Ты же брал у меня интервью, да? Мне понравился тот выпуск, ты молодец. Хочешь сфотографироваться?»       Он улыбался так счастливо и снова прятал глаза, качал головой, не решаясь даже на фотографию — не то, чтобы заговорить. А потом ночами лежал, спрятав лицо в подушку, и в голове на повторе звучал Её голос, слова, предназначенные ему одному, и взгляд, направленный лишь на него.       Ведьма.       Энтони сам не заметил, как простая слежка за Ней, как простое расследование переросло в нечто больше. Просто в один момент он поймал себя на мысли, что принадлежать Она может только ему, только он достоин Её ласковых прикосновений, Её влюблённых взглядов и Её поцелуев: он, человек, что знает Её всю без остатка, что знаком с каждой из Её масок и готов для Неё на всё.       Он знал, что Ей нравились черноволосые, и огонь его волос потух ради Неё. Она любила голубые глаза, и цветные линзы стали для него постоянным атрибутом, снимаемым только на ночь. Она любила тех, кто разбирается в кофе, и он научился любить этот мерзкий раньше напиток, научился готовить его, как в лучших городских кофейнях, тратя на практику целые вечера. Она любила тех, кто разделял её чувство юмора, и он, анализируя всё до мельчайших деталей, научился шутить так, как нравится Ей. Он начал следить за собой, начал одеваться так, как нравится его Ведьме, пусть для этого и пришлось перебраться на съёмную квартиру похуже и подешевле.       Коллеги шутили над ним, видя такие старания: в шутку называли Ведьму его половинкой, просили не забыть пригласить однажды на свадьбу. Только для него это не было шуткой вовсе. Он слишком быстро привык к тому, как приятно называть Её своей. Своей Возлюбленной. Своей Парой. В конце концов, так ведь и было: Энтони знал, что, когда он закончит совершенствовать себя для Неё, Она не сможет перед ним устоять. Энтони знал: он станет тем, ради кого его Ведьма отринет своё главное правило, с кем Она останется навсегда. В конце концов, только он ведь достоин этого — самый преданный, самый внимательный фанат. Просто нужно подождать ещё немного. Просто нужно осмелиться и впервые заговорить с Ней. Просто нужно время — и все его старания окупятся. Она будет с ним. Она будет смеяться только над его шутками и улыбаться только ему. Она будет принадлежать только ему. Вся, до последней грани Её многочисленных образов. Потому что только для него предназначено Её истинное лицо.       Ведьма.       Она незаметно заполнила его жилище полностью, без остатка. Фотографиями на стенах, папками и записями в тетрадях. Она была в его жизни повсюду, в обоях на экране старого телефона, в папке сохранённых картинок и собственных фотографиях с камеры. Она сама стала его жизнью. Прошёл всего год, но Она стала смыслом — единственным, ради чего Энтони продолжал работать не покладая рук.       Двенадцатое декабря. Этот день стал его вторым днём рождения — днём, когда он нашёл свой путь, когда он нашёл свою Половинку, а вместе с Ней, кажется, нашёл и себя. Он отмечал этот день едва ли не больше, чем любой другой праздник: он отпросился с работы, купил лучший из тех тортов, что могли Ей понравиться, и взял дорогое вино, стоившее едва ли не столько же, сколько месяц его работы. Он сидел в окружении Её фотографий, раз за разом чокаясь с наполненным бокалом, который некому осушить. И, кажется, выпил тогда слишком много. Потому что вдруг понял: вот он, тот день. Тот самый день, когда стоит попробовать.       Ни к одной встрече в своей недолгой карьере Энтони не готовился так тщательно и скрупулёзно. Аккуратная укладка, лучший костюм из тех, что ему удалось раздобыть, и туфли на небольшой платформе — Ведьма любит высоких мужчин, и чем выше — тем лучше. По пути в один из Её любимых баров он взял цветы — белые розы, так похожие на Неё. Он точно знал, что не ошибся с местом. Он точно знал, что время самое то — обычно к этому вечернему часу Ведьма успевала потерять интерес к тому, с кем приходила. Он точно знал, что всё идеально: он просто не мог допустить ошибки в такой важный день. В их первую годовщину.       Ведьма.       Она была там. Была точно так, как он предугадал. Энтони ошибся только в одном: в Её спутнике.       Ведьма.       Она, пьяная чуть сильнее, чем обычно в это же время, сидела за барной стойкой, обняв руку одного из своих друзей и прижавшись к нему щекой. Энтони слышал Её голос через шум разговоров других посетителей, через тихие нотки джаза, льющиеся из динамиков, повешенных под самым потолком. Энтони слушал, и Её голос был единственным, что существовало на самом деле.       — Милый, а ты знаешь, что я люблю тебя? Теперь знаешь.       Её смешок — звоном в ушах, громом адского урагана, треском, с которым рушился весь его мир, стуком сердца, в ритм которого падали вниз последние осколки рассудка. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       «Люблю». Ведьма никогда не говорила «люблю» никому, даже тем, кто считал Её своей, кто думал, что покорил Её сердце. Ведьма говорила «люблю» только о сцене, только о своей работе и каждой своей новой роли. «Люблю» принадлежало Её призванию, но никак не людям.       «Люблю» принадлежало Энтони, должно было принадлежать. Слишком часто он слышал, как Она, возможно, такая же пьяная, произносит ему это слово, чтобы это было не так. Только он был достоин его. Он, но никак не ублюдок, что выводил Её за двери шумного бара с такой наигранной заботой и нежностью.       А Энтони просто смотрел.       Энтони не мог пошевелиться, и, наверное, только поэтому не выронил чёртов букет.       Энтони только слушал, как трещит его мир, как осколки сознания уничтожают последнее, самое ценное, что у него оставалось.       Ведьма.       Она в каждом кусочке его тесной спальни, и на каждой фотографии Она улыбается. Нет, ухмыляется. На каждой фотографии смешинки в Её глазах превращаются в острые глыбы льда, впивающиеся в его тело подобно тому, как он сам сжимает пальцы на собственных же плечах, так сильно, что ногти врезаются в кожу до крови. Она смеётся. Насмехается над ним.       Энтони падает на колени. Падает, задыхаясь, пока ледяные ладони, Её ледяные ладони сжимают его сердце, не позволяя услышать ни единый новый удар. Он захлёбывается слезами и всхлипами, пока Её руки сжимают его горло до хруста, до сломанной шеи.       Она не дождалась его. Его Ведьма, его Любовь, его Смысл. Не дождалась совсем немного. Отдала «люблю»; «люблю», которого достоин только он во всём чёртовом мире, кому-то ещё.       — Ненавижу… — сиплым, болезненным выдохом, от которого лёгкие рвутся на части.       Как?! Как Она могла так поступить с ним?» Почему Она сделала это?! Неужели тот мужчина, тот чёртов лжец, прикидывавшийся простым её другом, заслужил этого больше, чем самый преданный фанат?! Неужели Энтони не заслужил своего «долго и счастливо» рядом с Ней?! Неужели после всего он оказался не достоин?       — Ненавижу, — разрывающей сознание болью; Её усмешками с каждого фото; оставляющими на коже царапины пальцами.       Что сделал тот парень, чтобы отобрать «люблю» у Тони? Неужели он сделал больше? Конечно же нет! Никто не способен сделать для Неё больше, чем Её самый верный фанат! Энтони готов был ради Неё на всё, ради хотя бы мимолётного взгляда, мимолётной улыбки. Он готов был стать кем угодно, он стал тем, кого Она хотела бы видеть. Он пожертвовал всем, что имел! А Она… Как могла Она поступить с ним настолько жестоко в их первый праздник, их первую годовщину?!       — Ненавижу! — плевком желчи; усилием, разрывающим кости и связки, когда он поднимается на ноги, словно распрямляясь под немыслимой силы грузом. Руки делают всё сами, пока перед глазами — кровавая пелена, не дающая сфокусировать взгляд. Руки сжимают фотографии на стенах до белых костяшек, руки дёргают их с такой силой, что вместе с ними со стен отходят обои. Энтони срывает каждую.       — Ненавижу!       Энтони крошит их на мелкие части, кидая в воздух, и бумага оседает на пол подобно первому снегу.       — Ненавижу, ненавижу!       Энтони, захлёбываясь, задыхаясь, вырывает страницы тетрадей.       — НЕНАВИЖУ!       Энтони потрошит папки, с таким трепетом собираемые весь этот год.       — Ненавижу…       Энтони опускается на пол, заваливается на бок, ложится на сотни кусочков бумаги, обнимая себя за плечи, прижимая ноги к груди и задыхаясь, задыхаясь, задыхаясь…       «Ненавижу».       — Здравствуй, а я тебя знаю. Ты же журналист, да? Ох, ты ждал меня? Как это мило.       «Ненавижу».       — Это мне? Как ты узнал, что я люблю белые розы?       «Ненавижу».       — Знаешь, вечер у меня свободен, так что почему бы и нет? Я как раз хотела заглянуть в этот бар сегодня.       «Ненавижу».       Ведьма.       Она даже не успевает вскрикнуть, когда Энтони, такой милый и внимательный, застенчивый Энтони бесцеремонно хватает Её за ворот пальто, с силой заталкивая в первую попавшуюся подворотню.       Ведьма.       Она не понимает, почему. Она не понимает, за что. Она не понимает, пока его руки, сжимающие рукоятку кухонного ножа, наносят удар снова и снова, с такой силой, что в ушах звенит.       Ведьма.       В Её окоченевших руках так и остаётся букет белых роз, по чьим лепесткам теперь скатываются красные капли.       Ведьма.       Она остаётся такой же прекрасной, когда глаза, распахнутые от неожиданности и ужаса, стекленеют, а последние всхрипы затихают, оставляя только струю крови спускаться по белым губам.       Ведьма.       Теперь Она принадлежит только ему, и Энтони улыбается от этого понимания. Он смотрит в Её глаза и видит своё отражение. Так красиво… Её глаза делают всё красивыми. И он хочет любоваться своим отражением вечно, любоваться собственной же улыбкой, ласковой, нежной, полной всепроникающей, всеобъемлющей любви.       Ведьма.       Теперь Она не сопротивляется, когда он касается Её замерших губ в первом, неловком, но очень ласковом поцелуе.       «Ненавижу».