Lovers Are Mortal

I looked at the time And the time ran so fast Like an arrow that flies to the heart При ходьбе Рэй Бёрнс звенит как бубен. От энергичных движений подпрыгивают стальные булавки, пристёгнутые к кожаной куртке, пластиковые значки и пластмассовые бусы. Увешанный своими сокровищами, Рэй напоминает новогоднюю ёлку — разве что с алым беретом вместо нарядной макушки. Сегодня к бряцанью пластика добавляются свист жестов и звонкий смех. Прямо сейчас Рэй рассказывает, как пытался разнообразить выступление The Clash, и сопровождает свою историю пантомимой. Он эффектно повторяет падение со сцены, которое в этот раз смягчает пушистый ковёр, и его хохот повисает в воздухе облачками сигаретного дыма. От лучезарной улыбки Рэя перед глазами Генри вспыхивают золотые искорки — и он невольно пытается их сморгнуть. And I thought that a lifetime Would not be enough time To delight in this pleasure so dark На фоне Рэя Генри Бадовски практически неслышно. Он говорит негромко, ходит бесшумно, а на чёрной рубашке нет ни одного значка — только ряд тусклых пуговиц. Рэй — звон металла, давящий шум концерта и шипение гейзера, с грохотом рвущегося из-под земли. Генри — неуловимый шорох ткани, вакуумная тишина студии и спокойная неподвижность скалы. Они были настолько разными, что сами удивлялись, как умудрялись дружить и даже работать вместе. Генри считал, когда-нибудь Рэю станет с ним скучно. Рэй предполагал, что когда-нибудь надоест Генри своей неуёмной энергией — но ни одного, ни другого не происходило. — Ты бы видел их рожи! — Рэй бесцеремонно хватает Генри за лодыжку. — Я даже зауважал Страммера, когда он пытался и дальше петь вот с этим, — он очерчивает в воздухе овал. — Каменным лицом. — По-моему, это называется «профессионализм», — усмехается Генри. — А, по-моему, это называется отсутствием креативного мышления, — возражает Рэй. — Малыш Джоуи просто не успел придумать, что со мной сделать… А ещё пиво есть? — Сейчас принесу, — хватка Рэя ослабевает, и Генри поднимается на ноги. Lovers are mortal Their hearts are the size of night clouds Искорки по-прежнему подрагивают на длинных ресницах Генри. От этого обыкновенная лондонская квартира кажется ему пещерой Али-Бабы. Стены сияют плавленным закатом, лёд в холодильнике напоминает пригоршню алмазов, а главная драгоценность валяется на ковре и громко распевает «Марсельезу». Генри садится на краешек кухонной тумбы и прижимается затылком к стене. Через пару часов Рэй засобирается домой, и жизнь Генри снова будет напоминать утро первого января. С едким дымом взорванных хлопушек, истоптанными конфетти и головой, тяжёлой от похмелья — горькое послевкусие праздника, который закончился слишком быстро. Знает ли Рэй, что Генри ждёт встречи с ним сильнее, чем нового года? Lovers are losers And who knows the bruises they bear Знает ли, что ему до внутренней дрожи милы и звяканье значков, и лучезарная улыбка, и болезненный блеск зеркальных очков? И что Генри, который в силу характера далёк от панковского безумия, искренне смеётся над каждой историей и каждой выходкой? Если не знает — хорошо, потому что он не хочет потерять друга. Если не знает — плохо, потому что такое огромное чувство велико даже для Генри. От него давно тесно и больно в груди, словно по Генри проехался танк, пережёвывая гусеницами рёбра. «Может, всё-таки рассказать? — Генри вертит в руках тёплую банку с пивом. — Ну, допустим, расскажу — а что потом? Поругаемся? Подерёмся? Рэй хлопнет дверью? Выльет пиво на синтезатор? Уйдёт навсегда?». Синтезаторы стоят так дорого, что музыканты или занимают деньги у лейбла, или берут инструменты в аренду. С драками и ссорами у Генри проблем нет. С его ростом у него даже сигареты не просят, а ссоры легко потушить, если начать смешно ругаться по-польски. Работало безотказно: Рэй сотни раз трясся от хохота, закрывая ладонями лицо. И только лучезарная улыбка рвалась наружу — как солнце через просветы между пальцами. Генри пережил бы любые последствия своего признания — но не уход Рэя. С этим он не справится: задохнется в едком дыму будней, оглохнет от тишины в квартире или отравится просроченным шампанским. Он принимает наизусть заученное решение — и слышит, как в коридоре позвякивают значки и булавки. — Эй, Генри, ты где? — в кухню просовывается кудрявая голова Рэя. Улыбку растушёвывает тревога. — Всё в порядке? — Да, всё хорошо. — А чего ты тут сидишь? — Это тёплое, — отвечает Генри, когда Рэй пытается забрать у него банку. — Возьми из холодильника. Рэй распахивает холодильник так, что дверца едва не отлетает в сторону, и вырывает банку с примёрзшими к ней бриллиантами льда. Генри невольно прыскает, Рэй улыбается и громко щёлкает колечком. В банке с шипением лопаются пузырьки, но они этого не слышат из-за звона пластика, стали и пластмассы. — Холодное, — Рэй довольно вздрагивает. — А если серьёзно, Генри — в чём дело? — Нивчём, — почти в одно словно произносит Генри, давая понять, что тема закрыта для обсуждений. — Я же вижу, — упорствует Рэй. — Сними очки, — Генри стучит пальцем по переносице. Рэй послушно снимает зеркальные очки и суёт их в карман джинсов. Глаза, похожие на голубые кристаллы, смотрят непривычно встревоженно — и от этого взгляда у Генри сводит рёбра. Словно осколки перемолотых костей впиваются в арбузную мякоть лёгких, и воздух с хрипом рвётся из груди. Генри без раздумий бы продал и квартиру, и синтезатор за ещё один такой взгляд — словно он для Рэя больше, чем просто друг и бывший коллега по группе. For lovers are mortal As frail as the breath that they share — Вот, снял, — Рэй похлопывает себя по бедру. — И я ясно вижу, что тебя что-то беспокоит. — Ух ты, ясновидящий, — усмехается Генри. — Рэй, пожалуйста, не приставай ко мне. — У меня, между прочим, PhD по приставаниям. — Так к Дэйву Вэниану, Рэй — а с тобой мы в разных весовых категориях. Рэй немедленно пытается доказать, что свою степень получил заслуженно. Он садится на соседнюю тумбочку, пробует повернуть Генри к себе — но Бадовски перехватывает его руку и прижимает к глазурованной поверхности кухонного гарнитура. Булавки тускло позвякивают, когда свободной рукой Рэй хватает Генри за подбородок и притягивает к себе. В ушах ревёт белый шум, по венам кипятком шпарит кровь — и проще поверить в то, что он вырубился на диване в ожидании Рэя. Сейчас задребезжит дверной звонок, Рэй влетит в квартиру, звеня, как колокольчики на упряжке — и с порога заявит, что учудил что-то нереальное. Генри зажмуривается, распахивает глаза — но они по-прежнему в кухне, а Рэй по-прежнему сидит напротив. Губы, пухлые от поцелуя, изгибаются в мечтательной улыбке. — А я предупреждал, — серьёзно говорит Рэй. — Нет, — возражает Генри. — О таком ты меня не предупреждал. — Должно же было что-то остаться на память — перед тем, как бы ты спустил меня с лестницы. — Спустил тебя с лестницы? — Генри изумляется так искренне, что Рэй с трудом сдерживает смех. — Я, быть может, дурак, но не идиот. Рэй негромко смеётся, прижимаясь лбом к широкому плечу Генри. Холодильник натужно гудит, продуцируя новые ледяные алмазы. Увешанная значками косуха бряцает и скрипит, когда Генри слегка отстраняется — но лишь для того, чтобы снова поцеловать Рэя. В груди серебром шипят фейерверки, словно сегодня новый год, а не какое-то там слякотное февраля. Любой день с шумным, энергичным, искренним Рэем Бёрнсом ощущается как канун праздника, и Генри решает, что сегодня за ненадобностью выбросит свой календарь. I would hold you so near 'til the scent of your hair Sent me reeling my mind in a trance