У Дилана есть одна маленькая странность, а может и не одна.

Чужие горячие руки впились в мои плечи, не отталкивая, а притягивая. Поднялся сильный ветер, закручивая в танце пыль с листвой, а небо затянуло тучами. Стало темно. Темно и тесно. Жарко. Гул ветра завывал по чаще, украшая картину. Язык нахально прошёлся от ключицы, на которой красовался совсем недавно наклеенный пластырь, до мочки уха. Слегка прикусив её, так, чтобы не было крови; так, чтобы показать, кто сейчас главный, я отодвинулся, вглядываясь в лицо Лололошки. Он пах страхом, немой мольбой и желанием. Его тревога была практически ощутима кончиками пальцев, которые своевольно расстегнули его кофту и забрались под футболку. Ох, даже жаль, что я не могу запечатлеть эту картину: раскрасневшийся, тяжело дышащий Лололошка изгибался под моими касаниями, выгибаясь им навстречу. Дышать стало просто невозможно. Взгляд подернула дымка возбуждения, забирая контроль окончательно. Лололошка смотрел все такими же невинными, глубокими глазами. В них не было и капли сомнений. Как будто он был готов доверить мне в руки свою жизнь. А это ой как не хорошо. Наконец втянув воздух через зубы, я наклонился к его шее, жадно вдыхая желанный запах. Мои зубы были в сантиметре от набухшей от напряжения венки, готовые прокусить так, что его бешеного колотящееся сердце перестанет качать такую нужную мне кровь, когда над ухом раздался тихий голос: "кусай." Горячий шепот сработал как спусковой крючок. Последние остатки сознания покинули мою голову, отдавая управление зверю. Картина перед глазами поплыла. Мне нужно уничтожить этого человека. Сейчас. Любым, мать его, способом. Я перехватил его руки, заключая их в замок над светлой макушкой, удерживая на месте. С губ Лололошки сорвалось тихое шипение, и он непроизвольно выгнулся мне навстречу. Голову снесло окончательно.

Моё.

Этот человек, блять, мой.

Подавшись вперёд, я с силой сомкнул челюсть на его шее. Горячая, сладкая, необходимая кровь наконец оказалась в моих руках. Ло задёргался сильнее, пытаясь отстраниться, но мои руки твердо удерживали его. Зубы свело от невыносимой сладости, когда медвяная агония хлынула на язык, обжигая горло, словно жидкий огонь. Тело Лололошки подернулось крупной дрожью, и тихое шипение превратилось в сдавленный, захлебывающийся стон. Он непроизвольно изогнулся, запрокидывая голову назад, ударяясь о холодную землю. Он был полностью в моей власти. Он сдался. Я отпустил его руки, зная, что он даже не попытается оттолкнуть меня. Ло впился пальцами мне в спину, ногти вонзились сквозь ткань в кожу. Боль, острая и отчётливая, лишь разожгла пламя до неистовства. Рой мурашек пробежался по всему телу, заставляя мелко задрожать. Его кровь была не просто пищей. Она ощущалась наградой, душой, вытекающей на мои губы. Я пил, впитывал, сходил с ума так жадно, что в какой-то момент почувствовал, как с каждым глотком его трепетное сопротивление угасает, сменяясь тяжёлой, дурманящей податливостью. Его сердцебиение, бешено колотившееся у меня под губами, начало замедляться, становясь глубже, ритмичнее. Я оторвался от шеи с глухим, влажным звуком. Я стер капельки крови с его шеи большим пальцем, облизывая его. В темноте, потревоженной лишь тяжёлыми вздохами и блеском крови на моих губах, лицо Лололошки казалось мертвенно бледным. В глазах виднелся туман страха и возбуждения, губы были полуоткрыты в беззвучном стоне. Руки ослабили хватку на моей спине, но не отпустили.       – Ты... Ты... Больной ублюдок... – его шёпот был прерывистым и пьяным то ли от потери крови, то ли переполняющих его эмоций.       – А я ли? — прошипел я в ответ, прижимаясь лбом к его горячему виску. Видимо, совсем выдохшись, он уронил собственные руки на землю с глухим стуком, тут же жалея об этом. Тихие ругательства слетают с его губ, когда руки начинает саднить от боли удара. Вместо того чтобы отпустить, я скользнул ладонями под его футболку, чувствуя, как под тонкой кожей дрожит каждый мускул. Мои пальцы впились в его рёбра, и он снова застонал — на этот раз не от боли, а от чего-то более сложного, более густого. Липкое возбуждение накатило с новой силой, вырываясь изнутри смазанным оскалом на губах.       – Ты хотел этого, — не вопрос. Утверждение. Приговор, отпечатывавшийся на его шее. Я провёл языком по кровавой ране, чувствуя, как она подёргивается, и Ло вздрогнул, издав звук, напоминающий одновременно смешок и всхлип.       – Нет, – твердый голос Ло на секунду привел меня в чувства, но затем он продолжил, сладко прошептав, – не так...       – Врёшь, – клыки блеснули в опасной близости от ещё одной пульсирующей венки. Моя рука резко опустилась ниже, надавив на изгиб его бедра сквозь грубую ткань джинсов. Он закусил губу, чтобы не закричать, но его бёдра сами собой подались навстречу моему прикосновению. Запах страха почти выветрился, его сменил густой, пряный аромат возбуждения, смешанный с кровью и сырой землей. Он был опьянён. Опьянён потерей крови, близостью смерти, мной.

А я пьянел от этого ещё сильнее.

Ветер снова завыл, холодные капли дождя ударили по коже, смешиваясь с кровью и солью. Казалось, должно было стать мучительно холодно, но мне казалось, что прямо сейчас я варюсь в адском котле страсти и желания. Я с силой перевернул его на живот, прижимая лицом к сырой, пахнущей прелыми листьями земле. Он не сопротивлялся. Лишь слабо вздохнул, когда я тяжело опустился на него сверху, вдавливая его в холодную грязь. Джинсы сдались под напором моих рук с рваным, грубым звуком. Он замер, его плечи крупно затряслись в немом слабом протесте, но тут же сдались под напором моих рук.       – Тише, — грубый приказ сорвался с моих губ, когда в звук дождя вплелся хриплый стон. Его тело сдалось полностью, распахнувшись в молчаливом приглашении. Болезненном, унизительном, желанном. Перед глазами все поплыло, а в груди горел пожар от такого беззащитного вида, казалось бы, такого сильного Лололошки. Резкий толчок выбил последние остатки разума, и я полностью потерял контроль. Ло сорвался на крик. Хриплый, разбитый, утонувший в шуме дождя и чащи. Его пальцы вцепились в корни травы и землю, стараясь заглушить ноющую боль в пояснице и тягучее возбуждение в районе паха. Боль казалась огненной вспышкой в темноте его сознания, и я чувствовал её каждой клеткой собственного тела. Было больно видеть его изнеможденный вид. Невыносимо тяжело выбивать из него новый крик с каждым сильным толчком. И от этого до одури, до безумия сладко. Но затем, сквозь боль, начало пробиваться нечто иное. Его тело, сначала напряжённое, словно натянутая тетива, стало медленно, предательски для него самого поддаваться, подстраиваясь под мой ритм. Стоны изменили окраску. В них появились низкие, тёмные ноты удовольствия, которые он, казалось, сам ненавидел. Он повернул голову, щекой прижавшись к грязи, ища мой взгляд. Когда наши глаза встретились, я понял, что в его темных омутах не было невинности. Там была бездна. Та же самая, что пожирала меня. Руки разорвали белую футболку, открывая спину, покрытую шрамами. Я наклонился, впиваясь зубами ему в плечо, не кусая, а сжимая, оставляя новые синяки, новые метки. Он выгнулся подо мной в немом вопле, и потянулся назад, пытаясь поймать мои губы своими. Ни капли нежности, ни капли сдержанности. Лишь недосказанные чувства и голая страсть. Поцелуй был жестоким, окровавленным, полным вкуса его страданий и моей жажды.       – Ещё, — прохрипел он мне в губы, и это слово, полное ненависти к самому себе, снесло мне крышу. Затем он снова свел наши языки в немом и чувственном танго. Приказ был разрешением на полное уничтожение. Зверь ликовал.       – Хороший мальчик, — мой притворно сладкий шепот оглушил и меня и его. Затем моя ладонь со всей силы обрушилась на его бедро. Звук удара плоти о плоть прокатился по поляне, заглушив на миг шум дождя. Лололошка вскрикнул, его тело дёрнулось подо мной в приступе чистого, животного шока. На его бледной коже расцвел багровый отпечаток моих пальцев. Я снова вонзил зубы в его шею, но не в ту же самую рану, а рядом, чуть выше, в место, где пульс бился, как птица в клетке. Клыки разрывали кожу, освобождая горячую алую жидкость. Его крик застрял в горле, переходя в булькающий стон. Запах страха вспыхнул с новой силой, но теперь он был густо смешан с чём-то наркотически пьянящим. Я отшвырнул остатки его футболки, которая болталась на шее. Теперь его спина была полностью открыта холоду дождю, моему взгляду и рукам. Множество причудливых шрамов украшали его плечи, лопатки и даже поясницу. Я наклонился ближе, оставляя дорожку влажных поцелуев от одного бледного следа до другого. Затем вновь прикусил плечо, всасывая кожу, оставляя багровый засос. Каждый новый удар – по бедрам, бокам, рёбрам – отмечался мгновенным красным следом, который тут же начинал бледнеть под струями воды, лишь чтобы смениться новым. Я кусал его плечи, трапеции, бок; короткие, жестокие укусы, оставляющие синяки и полукруглые отметины от клыков, но не разрывающие плоть до крови. Это были метки. Грубые, глубокие, написанные болью, но невероятно чувственные.       – Ты… ты сволочь… — он хрипел, лицом уткнувшись в землю, но его таз непроизвольно толкался назад, навстречу мне.       – Нужно бояться своих желаний, — парировал я, хватая его за волосы и отрывая голову от земли. Пальцы оттянули корни, массируя кожу. Не так я конечно хотел забраться в его волосы, но быть мягче сейчас было просто нереально. Его шея вытянулась, прекрасная и уязвимая. Я провёл по ней языком, чувствуя, как бьётся жилка, и приложился зубами к месту у соединения с ключицей. Очередной укус. На этот раз он закричал по-настоящему: высоко, пронзительно, заглушая шум дождя и листвы. Это был крик, в котором смешались агония и такой запредельный восторг, что у меня помутилось в глазах. Его тело затряслось в мощной судороге, внутренности сжались вокруг меня в спазме, который был и болью, и оргазмом. Его крик оборвался, превратившись в прерывистые, хлюпающие всхлипы. Но я не спешил останавливаться. Ритм стал ещё безжалостнее. Каждый толчок теперь вгонял его в сырую землю, смешивая тело с грязью и пожухлой листвой. Стонов больше не было. Был лишь хрип. Его сознание уплывало на волнах болевого шока и сенсорного перегруза. Предел был превышен, но его тело, предавая хозяина, продолжало реагировать, судорожно сжимаясь. Я чувствовал, как волна возбуждения окутывает меня. Одной рукой я вцепился ему в бедро, оставляя болезненные отметины, другой — в волосы, пригибая его ещё ниже. Последний, яростный рывок, и я вырвался из него, в тот же миг обрушившись на его спину. Горячая жидкость ударила по разгоряченной, исхлестанной коже его спины, смешиваясь с дождём, кровью от укусов и синяками. Голова моментально опустела, давая телу остыть и прийти в себя. Лололошка даже не дрогнул. Его тело внезапно обмякло, стало невыносимо тяжёлым, безжизненным. Хрипы прекратились. Тишина, нарушаемая только шумом дождя и моим тяжёлым дыханием, оглушила. На миг в этой тишине прорвалось что-то острое и ледяное — страх. Я сломал его, сорвал с петель, вывел из строя. Он лежал как тряпичная кукла, брошенная в грязь.       – Ло? – мой собственный голос прозвучал хрило и непривычно. Я откатился от него, вставая на колени. Дождь хлестал по его спине, смывая белые следы, но не трогая багровые полосы от ударов и тёмные ореолы укусов. Картина была отвратительной. Ужасающей. Прекрасной. И теперь, когда зверь насытился и отступил, оставив после себя выжженную пустыню сознания, она наполнялась чем-то вроде ужаса. Я потянулся, дотронувшись до его шеи. Кожа была ледяной под моими пальцами, но пульс бился — слабо, редко, но бился. Сознание не покинуло его насовсем, оно лишь рухнуло под тяжестью того, что только что произошло. Его одежда — жалкие лохмотья футболки и кофты — валялась вокруг. Я собрал её с какой-то лихорадочной поспешностью и швырнул в чащу. Она была испачкана, мокра и, казалось, оскорблена мной. Он не должен был в этом просыпаться. Я не хотел, чтобы он в этом просыпался. Дрожь пробежала по моим рукам. Я стянул с себя свою кофту. Она была не лучше. Тоже грязная, сырая и испорченная, но ничего лучше я не мог придумать. Я перевернул его на спину, делая это резко, почти грубо, но в следующий миг мои руки сами собой смягчили движение, поддерживая его голову. Его лицо было бледным, ресницы слиплись от дождя и слёз, мокрые дорожки от которых все ещё виднелись на щеках. В уголке рта виднелась капля крови, и я наклонился, чтобы мягко слизать ее. Без сознания он выглядел не просто беззащитным. Он выглядел раненым. И это была моя вина.       – Сука, — прошипел я в пустоту, натягивая на него свою кофту. Ткань чуть натянулась на спине, практически облегая кожу. Она скрывала следы от зубов, кровавые подтёки и синяки. Но шея… На шее, в ложбинке ключицы, на изгибе к уху, в общем, всюду красовались багровые отметины. Синяки от губ и пальцев, алые полукруги от зубов. Глядя на них, та же бешеная, тёмная волна обладания накрыла меня снова, но теперь в ней не было ярости. Была тяжелая, тихая убеждённость.

Я не отпущу его.

Я притянул Ло к себе, обхватив одной рукой под коленями, другой — под спиной, прижимая так, чтобы его лицо уткнулось в мою шею. Он был холодным и тяжёлым. Бездыханным. Сердце сжалось ледяным тисками паники. Страха потери накрыл меня с головой. Но я знал, что он выкарабкается. Я шагнул с поляны в тёмную чащу, держа Ло на руках. Ночной кошмар закончился. Ад выплеснулся наружу и опустошил нас обоих. Теперь предстояло жить с тем, что осталось. С синяками на его коже и с пустотой в моей груди, которая вдруг начала ныть странной, незнакомой болью. Я прижал его ближе, чувствуя под тканью слабое, но упрямое биение его сердца. Главное, что оно билось. Рассвет только-только начинал размывать черноту на небе. Он не знал, как я, не отрываясь, смотрел на его лицо, ища в нём признаки жизни, признаки прощения, которого не мог просить. Я не мог отнести его в общагу сейчас. Мне пришлось, шатаясь вдоль дороги, идти в ближайший мотель и уговаривать девушку на ресепшене не звонить в скорую. Комната была маленькой, нужной лишь на несколько часов, ну, максимум на день. Я нашел аптечку в одном из шкафов и попытался обработать его раны, наклеивая их пластырями, но на всё всё равно не хватило. Пусть пока отсыпается. А там… там посмотрим. Там будет разговор. Тяжелый и болезненный. С его яростью и моим молчанием. Там будет память об этой ночи — о боли, о крови, о диком, всепоглощающем голоде. Но это потом. Сейчас глубокий сон вымотанного и измученного тела и сознания.

***

      – Пошел ты нахуй, Дилан, – первое, что произнес Лололошка после суточного сна, кидая в меня кружку с горячим чаем.