Другое Измерение

Признавать свои ошибки важно.

Но что важнее —

Умение распознавать их вовремя.

      Поворот.       Надтреснутый звон каблуков о плитку.       Поворот.       Перебойный пульс, как счёт до вердикта.       Поворот.       Нестройное дыхание и полыхающие лёгкие. Взмокшая чёлка. Жар. Духота.       Ещё поворот.       Мимо бесчисленных комнат замка. Анфилад. Галерей. Залов.       Раскачиваются зеркала, трясутся, мажутся.       Но это неважно, неважно, неважно. Совсем. Совсем не важно. Главное — успеть.       Безначальный коридор движется и в один, и в другой конец. Запутывает. Сбивает с толку.       Она бежит к цели или от неё? Куда? В какую сторону?       Но — успеть. Успеть, иначе…       Ноги замирают.       …Иначе — что?       Иначе обязательно случится что-то плохое, что-то непоправимое.       Или не случится?       А может, уже случилось?       Секунда за секундой бесценное время уносило по спирали. В чернильный омут названной вечности. Бездыханной. Мёртвой.       Вечности, которая никогда не случится.       А она всё отдаляется, отдаляется, отдаляется от… чего? Кого? И важно ли это?       Время замкнулось в обратную сторону.       И стынь стекла расцвела часовым флёром. Первоцветами. Медовой сладостью мимоз. Желанная весна оросила собой бесконечность. Наполнила лёгкие. И задышалось легко-легко. Так тепло. Светло. И ярко.       Но почему так… грустно?       И холодно.       Лишённый красок мир воспрял. Горечь тьмы отогревалась у истекающей воском свечки. Растворялась в дрожащем пламени.       И мало-помалу небо становилось прозрачным. Заря очерчивала минутные слабости. А затем под солнцем снова пошёл дождь. Попав на глаза, он обратился солью.       …Недостижимый самообман.       И неозвученная предрешённость: огонь бесчеловечно жесток. Приручив, он оставляет за собой конец и начало. Чернь.       Догорят в тот день обозримые прежде грёзы. Онемеет дарованная палитра. Истлеет обещанное, без финальной искры. Развеется по холсту времени пепел.       Лишь на мгновение опьяняет бесплотным прикосновением воздух.       Ошибочное вчера не будет таким, как верное завтра.       И далёкие слова тонут в пучине бессилия. В перечёркнутых чувствах, от которых плачет улыбка.       Ведь то не весна — осень. Промозглый ноябрь.       Июльский рассвет заиндевел под перезвон хрустальных нот. Недостижимых. Хрупких. Тающих на пальцах пришедшими не в свой час снежинками. Как осязаемый страх исчезнуть. Как непризнанная боль.       Как мольба вернуться.       Время сожжёт сны. Всё. Подчистую. Унесёт прочь нечто, возможно, не так уж и нужное.       И больше нет чувств. Ни слуха, ни звуков. Потому что уже слишком далеко.       Далеко, далеко, далеко…       Потому что слова никогда не складывались во фразу.       Но всё-таки… почему? Почему здесь так холодно?       Ноги подкашиваются.       Василиса смотрела на свои пустые ладони. Блестящие. Сверкающие.       Губы тронула чуждая — нет? — ухмылка.       Всё это ложь. Чья-то несмешная шутка.       И витражи разлетаются на сотни фрагментов. Забытых навеки.       Вдребезги.       Отзвук.       Битое стекло и рубиновые пятна на мраморной плитке.       Столовское копошение — если шикарную обеденную Воздушного Замка с фонтаном-павлином можно назвать таковой — настороженно притихло, и Василиса оказалась на пересечении десятка взглядов. Впрочем, тотчас все опять застучали приборами, не обращая на стол Ордена Дружбы никакого внимания.       Будто ничего не случалось.       — Ух ты ж! Не порезалась? — Маар, чудом не задетый осколками, потянулся за стрелой под неодобрительный зырк Фэша.       Отрицательно мотнув головой, Василиса самостоятельно ликвидировала безобразно алеющую лужу — и в несчастном стакане вновь заплескался вишнёвый компот.       Отмотать время — делов-то.       — Да после двухчасовой теории чисел тут не только обеды летать начнут, — пришибленно проговорил Маар, морща лоб. — Вы вообще поняли хоть что-то? Потому что у меня есть некоторые сомнения…       Он с опаской поглядывал то на Василису, то на стакан, словно никак не мог убедиться, что она поставила его достаточно далеко, чтобы не задевать локтем.       Захарра тут же фыркнула с другого края:       — Не желаешь в Змиулане поучиться? Вот где точно расслабиться не дадут.       — Не хочу, никогда не хотел и хотеть не буду, — Маар свёл брови и вернулся к еде.       — Ой, какие мы нежные…       Ну вот. Пререкания теперь затянутся надолго. Василиса вяло поковыряла рубленую котлету — аппетит отчего-то пропал.       — Ты точно в порядке? — тихо обратился к ней справа Фэш. — И я не про стакан.       — Точно, — буркнула Василиса, раздражённо дёрнув плечом. — Просто встала раньше обычного… Не выспалась.       Ещё и какая-то тревожная ерунда понаснилась.       — Вот как? — даже не оборачиваясь, она явственно ощущала пытливость голубых глаз. Вдруг Фэш улыбнулся и сказал серьёзно, накрывая ладонью её пальцы под столом: — У тебя с зодчим вчера было индивидуальное занятие, да? Не перетруждайся.       Всё существо Василисы тихонько возликовало, но она постаралась не подавать виду. Лицо, тем не менее, неминуемо разгладилось.       — Да ладно, пару раз в неделю — всего ничего. Захарра права, в Змиулане и похлеще нагрузка бывала.       Фэш неуловимо помрачнел, и Василиса испытала острое желание отмахнуться… Как мнение высказала сидящая напротив Диана:       — Вынуждена признать, это действительно слегка перебор, — весь обед она молчала, пока не доела свой овощной салат с оливками.       — Вот! — веско подытожил Маар.       Захарра скривилась, будто Диана нарочно выбрала сторону. Хотя вчера сама страдала на тему сложности.       — Я бы назвала не очень рациональным нагружать нас чуть ли не всеми разделами сразу, — не реагируя на заминку, продолжила Диана. — Но, Время Всемогущее, вы вообще осознаёте? Расчёт цифрового ряда эферных слов!.. На каком круге у вас это изучается? На двенадцатом? С ума сойти… Теория цикличности временных парадоксов… Темпоральность часовых явлений, концепция которых известна лишь избранным, — в порыве она всплеснула руками, переходя на шёпот: — А сегодняшние манипуляции с собственными мантиссами… Это ведь почти эррантии!       — Они самые, — безразлично отозвался Фэш. — И не изучаются вовсе, именно. Если у тебя, конечно, нет связей.       Василиса уловила его быстрый взгляд, и, несмотря на сгустившееся напряжение, уголки её губ чуть дрогнули. Они-то с Фэшем умели договариваться с теневыми двойниками.       Диана укоризненно покачала головой.       — Может, это прощупывание почвы, хм, на что мы способны? — Захарра сложила руки в замо́к и подпёрла подбородок. — Дяд… Астрагор частенько устраивал для старших проверки. Правда, ничем хорошим они обычно не заканчивались… — и под конец фразы её голос сник.       В надежде услышать подробности, Василиса глянула на Фэша — но выражение его лица сделалось абсолютно нечитаемым.       — Не равняй несравнимое, — пробормотал Маар. Он всё ещё хмурился.       — Конечно, Астариус никогда не стал бы пользоваться методами Астрагора, — отрезала Диана. — Но я который день думаю: не внушает ли вам наше положение некоторые… подозрения? Сами посудите: ни с того ни с сего ключников собирают вновь, ненавязчиво обязывая держаться вместе. Ну потому что какой дурак откажется от сокровенных знаний? К слову, я так и не поняла причины сокрытия под праздник… — она осмотрелась по сторонам и склонилась ближе. — Особенно с учётом того, что сейчас мы все на виду.       — Хочешь сказать, нас снова к чему-то готовят? — поразилась Василиса.       Все они переглянулись.       — Вот только кто уж скажет к чему, — хмыкнул Фэш, изгибая бровь.       Захарра в очередной раз фыркнула, а Маар, казалось, крепко призадумался.       Между тем в столовую ввалилась новая партия голодных школьников, и шум утроился — сразив разноголосицей даже журчание фонтанчика. Стоит отдать должное, учебная временная плоскость ключников с основной практически не соприкасалась. Но порой с лихвой хватало и этого.       От толпы не без труда отделился Ник.       — Ух, к вам не пробиться! — и приземлился на пустующее между Дианой и Захаррой место.       На столе возникла свежая порция.       — Обидно всё-таки, что у нас не совпадает часовая пауза, — приветственно улыбнулась Нику Диана. Да так обаятельно, что тот вмиг зарделся.       Захарра брезгливо качнула вилкой к тарелке Ника — рядом с пюре там лежал зелёный горошек.       — Фу-у, неужели тебе нравится эта гадость?       Романтика вылетела в трубу.       Фэш прыснул в кулак. Диана обрела такой вид, будто вот-вот зачитает лекцию о пользе бобовых. Маар широко ухмыльнулся — сколько б ни грызлись, юмор Захарры он ценил. Которая одарила всех по очереди бесподобной а-в-чём-собственно-дело физиономией. Ник, напрочь обескураженный, состроил как всегда брови домиком.       А Василиса просто… улыбалась.       Улыбалась, потому что всё было хорошо. Потому что Орден Дружбы наконец-то был в сборе. Потому что кончик её мизинца чуть осязал ладонь Фэша. Потому что… Сама не знала почему.       За прошедшую неделю и впрямь вздохнуть некогда было. Круговерть учебных будней утягивала в лихой вихрь стремительно и безвозвратно: беготня по бесчисленным лестницам и вездеходы из башни в башню, уроки по восемь часов и домашние задания на коленке — бывало и ночью, под крохой-лампой (с режимом в Рубиновом Шпиле оказалось неоправданно строго).       Но, пожалуй, Василисе всё это… нравилось. Определённо нравилось.       А ещё почему-то вспоминались не самые радужные, но, тем не менее, по-своему очаровательные дни на Остале. До часодейства. Как будто это было очень, очень давно. В другой жизни.       Собраться бы всем вместе. Всем-всем. И с Лёшкой тоже. Как он там? Удастся ли им свидеться снова?       Погружённая в мысли, Василиса едва не вздрогнула, ощутив плечом невесомое касание — мимо прошли Римма и Цзиа. Девочки не задержались надолго: Цзиа, которая и вернула Василису в реальность, махнула рукой на ходу, а Римма, улыбнувшись, легко кивнула. Они всегда занимали место чуть поодаль, во внешнем витке.       Василиса не замечала этого поначалу — столы огибали фонтан по спирали.       Каждый раз, точно в первый, обеденная Школы Светлых и Тёмных Часов поражала её… просто всем. Но особенно — композицией. Целостностью и продуманностью. Хрустальные многогранники, зависшие на много ярусов в вышине, горели изнутри мерцающими огнями: множась в зеркалах по стенам, их тёплые отсветы рассеивались по шахматной плитке, бликовали на стекле овальных столиков, и, подобно солнечным зайчикам, играли в золочёном оперении павлина. Мраморный и изящный, тот, распустив веером хвост, купался под водопадом струй, будто живой — настолько искусно был выполнен. Шелест воды погружал в упоительное спокойствие, но не сонливое вовсе, нет. Наоборот, сдерживаемая лишь молочно-белыми колоннами, просторная, светлая зала устремлялась в непостижимую бесконечность и полнила энергией абсолютной гармонии.       За высокими окнами по обыкновению сырело ненастье — прилежно следуя расписанию, весна стартовала с понедельника мокрым снегом.       Но было в эти дни ещё кое-что… Маленькая деталь, не позволяющая расслабиться окончательно.       Взгляды.       Множество взглядов. Разных.       Заинтригованных, восторженных и смущённых. Боязливых, злых и завистливых. Осуждающих даже? За что? Равнодушных. С разных кругов, разного возраста ученики — а порой и учителя — не брезговали рассмотреть, точно экспонат, ключников. Экспонат ценнейший.       И все неизменно отводили глаза, словно боялись быть пойманными.       Да, к часовому кругу повышенное внимание было всегда. Но сейчас, по неизвестной причине, Василиса ощущала его несколько… по-другому.       Чувствовала.       Чувствовала так же, как, к примеру, пересохшее горло. Надо срочно чем-то смочить. Точно — компот!       Должно быть, с излишним рвением — Фэш покосился на неё изумлённо — Василиса хватанула стакан, обдавая руку прохладцей, и жадно глотнула насыщенный ягодный напиток. Ароматный, сочный, терпкий. С горчинкой и кислой сладостью. Негоже проливать такую вкуснятину.       — Кажется, остальные ученики держаться от нас в отдалении.       — Тебе не кажется. Так и есть, — Диана аккуратно промокнула губы салфеткой и усмехнулась. — Особенно с учётом того, какая на нас выразительная форма… — она оглядела себя с долей недовольства.       Ник, поморщив нос, не сдержался:       — К вам, может, и не подходят, — не планировав говорить и набив полный рот, он усиленно жевал, чтобы продолжить. — А вот ко мне постоянно с расспросами пристают. Что да как, дескать, а правда ли вы те самые ключники, а почему вы здесь собрались, а зачем… Мне-то откуда знать?! По сотне раз требуют — не просят, требуют! — рассказать о цветении, и плевать на строжайшую тайну, — он возмущённо кусанул ломоть хлеба, и, чуть успокоившись, почесал затылок. — Кхм, извините… Удивляться-то нечего — вы же как герои-кумиры теперь.       — И ты, — откликнулась Диана незамедлительно. — И ты неотъемлемая часть часового круга.       — Только впечатление создаётся, будто мы не герои, а какие-то прокажённые, — пробормотала Василиса.       Хотя звание «герои» ей тоже не нравилось от слова совсем.       Она покрутила в пальцах пустой стакан, наблюдая, как, надломленный, исчезает в гранях янтарный свет. На момент лишь. Искажённый, преобразованный, он протягивался дальше, оживая заревом в отражённом сиянии. На дне, неторопливо болтаясь туда-сюда, перекатывалась пара румяных вишенок… Свежих?       Похоже, она немного перестаралась.       Но странно… Разве ягоды не должны были иметь с жидкостью общее прошлое?       — Ой, существуют же те, кому от славы одно удовольствие, — Захарра выгнула бровь и, приложив ладонь к груди, театрально ахнула: — Вчера я застала эпохальное — никак не меньше! — событие. Внимание: дражайшие госпожа кошмар-р и господин золотце жертвовали народу частички собственных душ!.. Как нарекла сей цирк стайка ликующих младшечасниц, — Захарра закатила глаза. — Маришка и Марк просто расписывались у них в часолистах, если что. Даже к Норту разочек клеились… — она небрежно откинулась на стуле и сладко потянулась. — Правда, нежданно-негаданно тот обрёл вид, будто у него уж-жасно разболелся живот.       Все, точно по команде, уставились на павлина — остальные ключники привычно расселись подле него.       Добрую половину стола загородил протяжённый не то ввысь, не то вширь старшечасник. В зоне доступа оставалась блондинистая макушка Норта да кукольный профиль Маришки, которая, впрочем, для куклы ораторствовала очень уж яро. Наверняка жаловалась на утренний урок Астариуса — тот самый, с почти-эррантиями. Из её компании лишь Маришке удалось ухватиться за мантиссу (Марку и Ярису пробовать запретили — их личное время ещё нестабильно для экспериментов). А вот на дар речи потенциала ей не хватило. Материализовавшись, немая копия Маришки начала с горячностью о чём-то вещать, силясь в жестах донести нечто важное — известное, увы, ей одной. Наконец осознав, что никто не оценил порыва, эррантия влепила побагровевшей Маришке пощёчину, разревелась и — пропала. Установить, из какого времени она заявилась, не смог даже Астариус: вероятно, Маришка допустила ошибку.       Василиса угрюмо вперилась в затылок брата. Вряд ли он вникал в разговор, потому что голова его покачивалась, точно на автопилоте. За пять неполных дней Василиса трижды пыталась к нему подобраться. В начале недели. А потом плюнула. С разительной ловкостью Норт ускользал в понедельник. Она нагнала брата на лестнице холла во вторник — пробубнив под нос несуразицу, тот спешно ретировался. Тогда Василиса подловила в среду, перед уроками… И оказалась сосланной далеко и надолго. Теперь же она прикидывала, как скоро у братца разовьётся косоглазие. И зачем ему эти нелепые потуги в шпионство.       А Дейла на учёбу приглашена не была. Кто знает, возможно, сестру разговорить было бы проще?       Ник неопределённо кивнул на фонтан:       — Ну, в целом, они… подугомонились, да?       — Подугомонились? — насмешливо повторил Фэш и сложил на груди руки.       — А как же? Нянечка-то стала русалочкой, — пропела Захарра. Она увлечённо складывала из салфетки розочку. — Хм, но вообще… Тут есть доля правды. Я полагала, работать с Нортом и Ярисом будет сущим кошмаром, но — шок! Мои ироничные комментарии Норт... проигнорировал! Всё до единого! Даже как-то неловко стало.       Василиса подметила её мимолётный взгляд.       — А Ярис, кстати, очень неплохо в устройстве замко́в разбирается, механизмах там всяких… Постойте, я вам что, не рассказывала? — затараторила Захарра. — В южном крыле одни закрытые двери да жилые покои оказались. Скукота… И не взломать же!       А ведь Захарра действительно не рассказывала. Они были так заняты всю неделю, что практически не общались друг с другом.       Эта мысль удивила Василису особенно.       Загородивший обзор громила решил сменить положение, и вид открылся на весь столик. А именно: на Яриса, который что-то тихо говорил откровенно унылому Марку. Последний, подперев щёку рукой, кивал в ответ несколько отрешённо. Ещё немного — и здесь же уснёт, над тарелкой.       Ни дать ни взять воплощение всеобщей усталости.       — Ярис… — голос подвёл Диану, подбросив окончание на октаву. Она прочистила горло: — Кхм, Ярис подходил ко мне, в первый день. Лично выразил то, что передавали вы… И знаете, — Диана закусила губу, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Продолжила: — Странно получается. Парадоксально. Будучи уверенным, что никогда не встретишь человека, что он мёртв, называя вещи своими именами. Прошедшее будто теряет значение, уступив сожалению. Но вот вы вновь видитесь день за днём и… Всё просто становится как обычно? Будто ничего и не было. Будто так должно было быть и никак иначе.       Время над столом загустело. Возникшее поневоле молчание придавливало неестественностью, как плитой. Некомфортное. Тягостное.       Василиса понимала, что Диана имеет в виду. Нечто вроде обесценивания пережитых событий, верно?       И задумалась: а было ли всё как обычно?.. Да. Даже лучше, нет разве?       Василиса ни за что не хотела представлять иного исхода.       — А меня вот достала Маришка. И поведение её уж точно совершенно обычное, — Фэш взялся разрядить обстановку. — Совершенно непереносимое.       Признаться, получилось не очень. Зато Василиса напрочь обо всём забыла. Какое-какое там поведение у Маришки?       Она одарила Фэша металлическим взглядом. Холод ревности раздробился об игривые ямочки.       Тогда Василиса с непринуждённостью фыркнула:       — Могу то же сказать о Марке. Только и делает, что отпускает свои страшно умные шуточки. Умные лишь для него самого. Ни капельки не изменился, в общем.       Точку её предложения, казалось, можно было пощупать.       Друзья ещё в понедельник слышали краткое содержание её похода с Марком в Расколотый Замок. Правда, про то, чем он завершился, Василиса решила смолчать.       — Я, конечно, рад, что Марк жив-здоров, — Фэш почти не звучал так, будто его заставили. — Но настолько твердолобого идиота, похоже, и поле старочасов не исправит.       — И всё-таки это… тяжело, — тон Захарры неожиданно растерял бойкость. — Тяжело осознавать, что Марк это… Марк, а не обманка, внешняя оболочка. Хотя совсем недавно было невозможно смириться с обратным, — она обхватила себя руками, отсутствующе глядя куда-то влево. — Простите… Не думала, что память об Астрагоре в его теле повлияет так сильно.       Маар, необычайно тихий сегодня, словно очнулся:       — Василиса, обязательно говори, если Марк вдруг что выкинет.       Василиса нахмурилась. Да Марк постоянно что-то выкидывает! Вот поэтому она и не делилась подробностями его… закидонов. Она что, сама за себя постоять не может, в конце концов?       — Не посмеет, — предупредила Диана взрыв Василисиного возмущения. — Его больше некому покрывать, ага. Да и есть ли резон? Единственное, что всегда волновало Марка — его репутация. Потому сейчас он станет, хм… послушным мальчиком. Послушнее, чем когда-либо, — она помолчала, оглаживая ногтем обод браслета. — Да… Непросто восстановиться после потери наставника. И гораздо сложнее, когда обожаемый авторитет оказывается низким предателем. Честно, мне очень жаль Марка.       — Разрешение на жаль нам, однако, не предоставляется, — кисло проронила Василиса, заслужив от ребят удивлённые взгляды.       Ну и чёрт с ним.       Они даже не контактировали. Во вторник и четверг у неё до вечера были занятия по флёру с Мираклом. Признаться, Василиса надеялась, что в среду Марк сам проявит инициативу. Но он не проявил. А в понедельник она была не способна подойти первой. Просто… Не смогла.       — Жеребьёвки абсурдней я ещё не видал, — Ник повторял это, наверное, раз десятый.       Василиса была полностью с ним согласна.       — Ага… — отвлечённо протянула Диана, будто прикидывала что-то в уме. — Но помните, что сказал Астариус?       — «Тот, кто вчера казался неприятелем, завтра может обернуться верным союзником», — процитировал Фэш бесстрастно, как по учебнику. — Да ладно? Неужто Астариус всерьёз полагает, что мы побратаемся… с ними? — он ткнул большим пальцем Диане за спину. — Сомневаюсь, что кто-либо будет в восторге.       — Всецело солидарна с тобой, но… Я бы не делала из слов Астариуса поспешные выводы. «Часовой Круг был избран Временем. Ключники собраны самим Временем. У вас всегда будет общее прошлое и вы всегда будете связаны крепче, чем можете представить ныне». Что думаете? А ещё я уверена, наш учитель не рассчитывал, что Василиса припозднится. Да не одна к тому же.       Василиса вспыхнула, негодуя:       — Ну извините уж! Шататься в компании с Марком по замку, а после неизвестно как договариваться о совместной работе — именно то, о чём я мечтала!       — Тише-тише, не кипятись так, — Диана примирительно махнула ладонью. — Мы отлично понимаем тебя, не позавидуешь.       — И всё-таки я бы поискал в распределении логику, — задумчиво дополнил Маар.       Захарра хрюкнула.       — Ну конечно, вам-то вдвоём свезло.       Фэш со смешком поддакнул.       Ведомая некой силой, Василиса вновь обратилась к столу у фонтана.       И обмерла. В горле опять пересохло.       Их отделял не один виток спирали, но… Василиса чувствовала, как кожу вспарывало чернильной тяжестью взгляда. Острого. Гипнотизирующе-неотрывного.       За затылок будто ущипнули.       Только потом она поняла, что Марк находился в глубокой прострации и, вероятно, даже не осознавал своё якобы разоблачение. Что это с ним? Его состояние начинает пугать. Особенно такое. Особенно на расстоянии вытянутой руки. Тогда… Возле Золотой Комнаты. Василиса словно побывала на обратной стороне его век.       Было нечеловечески страшно.       И вдруг обнаружила разоблачённой саму себя. Глаза Марка сделались узкими щёлками, губы над ладонью дрогнули в насмешке.       Василиса стряхнула осадок, совершенно неуместно ощущая, будто увидела лишнего — интересно, чего это? — и наградила Марка показным безразличием. И вообще, она просто смотрела. Имеет право.       Опустив взор на стекло, Василиса пронаблюдала, как растворяются в пространстве пустые тарелки. Последним исчез стакан с вишнями.       Ну вот, а она собиралась их съесть.       Тем временем лоб, казалось, ещё немного и провалится в черепную коробку. Ну или Василиса превратится в тонкорога.       Марку заняться больше нечем, что ли? Или он намекает, что ждёт её уговоров? Разбежался!       Хватило с Василисы дружелюбия в Расколотом Замке. А держаться было ох как непросто! Что ж, доказательств не требовалось: Марк не способен ни на осознанность, ни на минимальную чуткость. Эффект — нулевой.       Будто вовсе противоположный.       От наплыва жгучей волны раздражения спас переливчатый звон. На браслеты ключникам пришло сообщение.       И Марк, похоже, наконец-то отвлёкся.       — Ого! Теория вероятностей отменяется! — первым удивлённо присвистнул Маар. — У нас изменения в расписании.       — Эх, — огорчилась искренне Захарра. — Слышала, преподаёт её довольно своеобразный типок. Я б взглянула!       — Что там? — Василиса нетерпеливо коснулась стрелы.       Вместо ответа буквы переползли на стол, формируясь в светящееся: «Следующий урок — часовая механика».       — Кому-то подфартило, — Фэш косо ухмыльнулся Маару.       Ник аж вытянул шею, дабы лучше уловить смысл послания, расположившегося к нему вверх тормашками.       — Часовая механика? — он потёр схмуренный лоб. — Василиса, неужели?..       Оборвало Ника витиеватое: «Нортон Огнев ожидает во второй северной башне».       — Не может быть…       У Василисы внутри словно ухнуло. И одновременно поднялось до небес.       — Вот это да!.. — Диана выглядела озадаченно. — Не думала, что твой отец вернётся в нашу параллель, Василиса.       От волнения у Василисы даже голова закружилась.       — Всё будет в порядке, — уверенно произнёс Маар и в знак поддержки чуть сжал её локоть. Впрочем, тут же одёрнул.       — Твой отец хоть и бывает порой ко… категоричным, — сбавил Фэш обороты. И миролюбиво показал ямочки: — Но после всего ваша встреча просто обязана пройти как положено. Нортон Огнев в роли учителя, ха…       Ник ободряюще улыбнулся:       — Ну что-что, а в часовой механике он разбирается, как никто другой.       Захарра многозначительно покивала:       — Да-да, будет о-очень интересно!       Василиса только и смогла в благодарности растянуть губы.       …Это был самый ужасный урок в её жизни.       Раздосадованная, Василиса в сердцах швырнула тряпку на пол.       Ей и ввек не убрать класс без часодейства! Ну до утра уж точно.       В довершение она почти пнула близстоящую табуретку — та опасно колыхнулась в плясе, — но за секунду до замерла. Прямо так, с занесённой для удара туфлей.       У носка валялась зубчатая шестерёнка.       Василиса со вздохом опустила ногу и подняла очередную детальку. Металл весело мигнул, вторя бронзовой люстре. Поклонились в издёвке и огоньки в канделябрах — кабинет часовой механики имел прекрасное освещение, сравнимое с полуденным.       Но не тогда, когда плафоны оказываются выбитыми и потухает половина свечей.       Василиса отложила шестерню на общую парту, вытянутую полукругом. К внушительной кучке прочего барахла, среди которого назидательно поблёскивали малюсенькие рубины.       Мимо лениво проплыла искрящаяся единица.       И не тогда, когда перед глазами уже рябит от циферного разноцветья!       Василиса запальчиво словила нахалку. Та размозжилась в ладони, напоследок пыхнув пеплом, точно гриб-дождевик.       Не-е-ет! Она же только-только всё оттёрла!!!       Василиса едва не зарычала. До жути захотелось топнуть ногой. Или разрыдаться совершенно по-детски. А лучше и то, и то сразу.       Шмыгнув носом, она страдальчески запрокинула голову кверху. Под потолком дрейфовал по меньшей мере тридцатник таких же цифр. Таких же дурных и неукротимых. Подозвать?.. Что толку! Хватило с неё экспериментов со флёром.       Как назло дар взбеленился точь-в-точь с началом учёбы. Ни в какую не желал подчиняться! Над этой проблемой они и корпели с Мираклом, кстати: ей буквально с чистого листа приходилось учиться контролю, а ведь ещё на той неделе само получалось! Сейчас же числа выплёскивались инертным потоком. Или не выплёскивались вовсе. Миракл твердил о предельной концентрации, как заведённый, упрекая, что Василиса просто не была сосредоточенна.       Но она была!       Что ж, сегодняшнее происшествие хорошенько продемонстрировало, что свершится в противном случае.       Разносить целый класс ей ранее не доводилось.       Василиса вперилась в точку перед собой. Место, которое она тщательно драила, припорошило дымчато-серым по новой. Предпочтительней было увидеть измазанным лицо его недавнего хозяина. Норта. Ведь это он что-то напутал в механизме своих часов! Он! А отдуваться-то теперь ей! Потому что это она шарахнулась, когда мимо с мерзким треском отстрельнуло пружиной. Потому что это она так бессовестно не рассчитала энергию флёра!       Василиса сердито проследила удлинённую ниточку сажи — клякса протягивалась через весь стол, рассыпаясь у края грязью.       Ну и кто же сидел там сегодня? Правильно — Марк!       Гадский Марк, вздумавший продолжить ей трёпку нервов на уроке!       От количества ехидных мин в свой адрес у Василисы чуть не задёргался глаз. А как послала взамен гневные — пожалуйста! Нортон-старший — даже не интересовавшийся ей до того, между прочим! — заявил, что Василиса отвлекается неоправданно много. И пора бы показывать результат. С флёром. Для наглядности.       Василиса покосилась на чернющую поверхность парты с конца напротив. Прожжённую насквозь. Лучше не думать, что стало бы, если бы Нортон-старший моментально не среагировал и не остановил время.       Василиса до сих пор не понимала, как и, главное, почему это произошло. Одним неосторожным движением она разворотила все часы в классе. Напрочь. Часы размером с обеденные тарелки, выданные каждому по заданию. Довольно простые, без всяких прикрас, они, как принято, вели счёт мгновениям.       И разлетелись вдребезги, зайдясь в агонии против природы.       Расчленённые, вспоротые изнутри корпуса, ломкое крошево циферблатов и гнутые стрелы — размётанные по углам фрагменты механизмов.       От Василисиного не осталось и пылинки.       Она поскребла ногтями ладонь, силясь избавиться от смешанного с трухой инфомасла. Тщетно. Перемазалась больше только. Повторно оценила безнадёжный бедлам и…       Да. Бесполезно. И ей уже всё равно, что скажет отец.       Василиса поплелась к завешенным панорамным окнам — под подошвой ещё похрустывали мелкие осколки часового стекла — и откинула тяжёлую бордовую ткань.       Серая пасмурь уверенно гасла, наливаясь мглистыми сумерками. Сквозь туманную морось проклёвывались неясные очертания вечерних огней.       Сколько она тут торчит? Часа два? Три? Узнать возможности не представляется — стрелу-то отец отобрал!       Вот как это понимать? Чего ради были её волнение и не дающие спать по ночам мысли?! Не сейчас, тогда — те долгие зимние месяцы, когда она даже не знала наверняка, где отец и что с ним, переместился ли он благополучно в нужную ветку? Когда сердце пожирала томительная тревога и — ожидание. Надежда на скорую встречу. Тёплую, искреннюю, душевную! Когда, верилось, стена недомолвок наконец-то разрушена. Семейную встречу!..       Наивная.       — Кажется, я просил устранить сие недоразумение, а не учинять ещё больший беспорядок.       Как ужаленная, Василиса крутанулась на пятках, неловко зацепив шторку. Складки бархата стукнулись друг о друга, цифры над головой дрогнули, заиграли каруселью. То тут, то там заискрило бенгальским огнём напряжение и — лопнуло, как воздушный шарик.       Нортон-старший стоял в дверях. Тлея горелой бумагой, одна из восьмёрок мягко спланировала к его ногам. Медленно, очень медленно отец устремил взгляд к полу.       Василиса зажмурилась.       О Великое Время! Вот теперь всё пропало.       В носу предательски защипало. Сдерживаясь из последних сил, она заморгала часто-часто. А когда открыла глаза — цифры, точно водой залитые, сдулись. Осели, потухшие, на тёмный паркет, с шипением растекаясь в смольные лужицы.       И Василиса тоже ощутила себя проколотым шариком. Безвольной тряпочкой. Несчастной и абсолютно пустой.       Сейчас отец разозлится. Окончательно и бесповоротно.       Но Нортон-старший только устало вздохнул. И, небрежно прищёлкнув пальцами, вернул классу чистоту и порядок.       Вот так просто.       — Не думал, что столь заурядная задача вызовет у вас непосильные сложности.       Василиса не шелохнулась. Чуть помедлив, отец подошёл к ней и выудил из нагрудного кармана пиджака платок.       — Вытрись.       Сложенный конвертиком белоснежный шёлк никаких эмоций не вызвал.       И это всё?       Василиса равнодушно приняла платок, намеренная промокнуть таки накатившую на ресницы влагу. Но, коснувшись щеки, ткань вобрала чернильно-чёрный.       Успела ж и лицо перемазать!       Впрочем, грязь вмиг рассосалась, и Василиса поспешила избавиться от пакости на ладонях, с настойчивостью счищая особо липкие участки.       Затем Нортон-старший подал стрелу, развёрнутую остриём против. Как положено с ножницами или ножом, к примеру. Зыркнув исподлобья с обидой, Василиса поместила браслет на запястье.       Сделав вид, что не заметил её настроя, отец бесстрастно оглядел кабинет — проверял, восстановился ли тот полностью? Строгий костюм кофейного цвета, карминовая вышивка и накрахмаленная рубашка — за исключением волос, Нортон-старший идеально вписывался в колорит интерьера. Василиса невольно затаила дыхание, всматриваясь в аристократичный профиль. В лучики морщин у глаз и линии на переносице, так свойственные людям, что часто хмурятся. Будто силилась уловить… что-то. Что-то, что, возможно, могло измениться? Но черты Нортона-старшего оставались прежними. Всё такими же, как в конце осени.       Над учительским столом неторопливо шелестели настенные часы с гирьками. Без пятнадцати шесть.       — Василиса, — нарушил наконец тишину отец. — Скажи мне, пожалуйста, как звучало ваше задание?       Неожидавшая, Василиса замешкалась.       — Мы… должны были заставить часы идти против часовой стрелки? Но разве…       — Нет, задание звучало иначе.       Василиса поморщила лоб, напрягая память:       — «Направить часы отсчитывать время в противоположную сторону».       Нортон-старший вздохнул с усталостью вновь.       — Похоже, мы забываем элементарные истины, — он повернулся к ней и вытянул сжатую в кулак руку, словно держал что-то. — Надеюсь, тебе известно, что часы лишь измеряют время. А время стремится к равновесию.       И перед Василисой материализуются карманные часы, покачиваясь на золотой цепочке.       Туда-сюда. Будто маятник. Туда-сюда. Будто гипноз.       И… Василиса замечает.       Замечает, что стрелки движутся в обратном привычному направлении. Но… Циферблат. Циферблат отзеркален. Девятка и тройка поменялись местами.       — Теперь поняла? Куда бы их ни направить, стрелки неуклонно будут следовать закону времени, — отец наблюдал за её реакцией с чрезвычайной серьёзностью. — Вот так всегда: фокусируясь на обширном, мы упускаем ключевые детали.       Василиса помолчала. Она была ещё обижена. Да и что говорить? Ошибка на такой мелочи…       Нортон-старший подтянул часы, подхватил — и они растворились в его ладони.       — Обманчивость обратимости особенно очевидна в песочных часах. Отмотать прошлое, установить цикл и заставить песчинки сыпаться вверх — сущий пустяк! Для часовщика. Подобные безделушки неисправимо втирают неучам на базаре, — Нортон-старший коротко усмехнулся уголком губ. — Да, знания — сила… Великая сила, Василиса.       Отец вновь обратился к механизму на стене. Василиса тоже провожала взглядом ажурные стрелки, что тихо выстукивали секунды.       — Вы, ключники, очень юны и очень мало знаете об этом мире… Ничтожно мало. Между тем разум юности чист и свеж, незамутнён предрассудками. Назовём их, хм, правилами взрослой жизни, — Нортон-старший едва улыбнулся. — Хотя, без сомнений, исключения случаются везде… Да, славные времена.       Лицо отца на миг преобразилось. Василисе было неподвластно разобрать, что в нём выражалось конкретно. Будто по коже, разглаживая, пробежалась прозрачная дымка. Тончайшая, но ясная. Живая. Почти осязаемая, но — недостижимо далёкая. Невозвратимая.       Вероятно, отпечаток той некой взрослости? Но и Василиса уже давно не ребёнок вообще-то.       А затем свет стянуло в точку и схлопнуло. К Нортону-старшему вернулась предельная строгость.       — Но вот что я скажу, Василиса. Главнейшая твоя ошибка — ошибка почти всех вас — это попытка обернуть время вспять. Допущение самой возможности. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, Маар Броннер был довольно близок к разгадке. Но разгадка — всего лишь иллюзия, не находишь?       Василиса насупилась. Внутри ковырнуло чем-то нехорошим по отношению к Маару.       — Василиса, послушай, — отец не повысил голоса, но произнёс настолько весомо, что внимание мгновенно приковалось к нему. — Ты видела могущество часового флёра, дара, данного тебе Временем. Ты действительно можешь поворачивать время по своему усмотрению. Повелевать усилием воли. И ты видела, что случается, когда забываешь об этом. Невообразимое безрассудство! — Нортон-старший утратил спокойствие и размашисто шагнул к окну. — Одному Эфларусу ведомо, каким чудом не пострадал никто… Ты в первую очередь.       — Но Норт…       — Да при чём тут Норт?! Ну отлетела деталька — подумаешь!.. Никогда — пойми же! — никогда Норт не окажется с тобой на равных. И слава великому Времени.       У Василисы перехватило дыхание. Отец прежде не говорил ей подобного.       — В мире большого часодейства мельчайший просчёт ведёт к катастрофе. Не бывает ничего незначительного, понимаешь? Каждое действие имеет последствия, необходимо чётко определять конечную цель. Предчувствовать результат. И брать ответственность, — прикрыв веки, Нортон-старший потёр переносицу. — Доверять себе, Василиса.       И отец пронзительно зяглянул ей в глаза, точно в самую душу. На миг почудилось, будто глубоко-глубоко, за фисташковым градиентом, в его зрачках всё же мелькнуло… что-то. То, чего не было раньше.       Или она просто не замечала?       Василиса сглотнула, ощущая какую-то чужеродную тяжесть.       — Да. Я поняла.       Не особенно, если честно. По поводу последнего в частности. Ответственностью ей и так прожужжали все уши, но…       Разве можно не верить самой себе?       — Это хорошо. Очень важно уметь признавать ошибки.       Отец прервал зрительный контакт, обращая взор на неровные дорожки капель на запотевшем стекле. В кабинете теперь было слишком светло, чтобы разглядеть за окном хоть что-либо. Лишь отражения, как в зеркале.       — Стемнело, — констатировал Нортон-старший. — Тебе пора, не задерживайся.       Он задёрнул штору…       …И мир будто стал наполовину у́же.       — Василиса.       — А?..       Отец ожидал ответа. Она что, успела прозевать вопрос?       — Ты пользуешься школьными экипажами?       — Экипажами?.. Угу.       Вообще, не всегда, признаться. В хорошую погоду на крыльях куда быстрее. Но только в хорошую, конечно.       Нортон-старший вдруг достал часолист. Письмо?       Василиса затопталась на месте.       Отца всего-навсего интересовало то, как она добирается на учёбу? Странно.       В глубине сознания, почти изнанке, там, где отчего-то было темно и вязко, одиноким язычком пламени вспыхнула беспокойная мысль. Незащищённая, хрупкая, она манила своей уязвимостью, изнывала, жаждала разгореться, стать чем-то бо́льшим, намного бо́льшим и…       — Как тебе в Рубиновом Шпиле? Раньше ты не желала жить там.       И огонёк затух, так и оставшись неузнанным.       — М-м-м… Неплохо. Мне разрешили перенести туда Зелёную комнату… Полёты, правда, под запретом.       Нортон-старший хмыкнул, не прекращая водить стилом по бумаге.       — Что ж… Таковы правила. Наберись терпения — и сможешь летать ещё выше.       Василиса нахмурилась. Сегодня отец точно переплюнул по загадочности даже Астариуса.       — В любом случае, безопасность первостепенна. И будь осторожна на обратном пути. Ночные приключения были бы весьма некстати.       На подобные замечания Василиса едва не закатила глаза. В иной раз она непременно бы высказалась в защиту личной самостоятельности, но сейчас…       И без того много чего предстоит обдумать.       Василиса огляделась в поисках сумки-таймера, но тут же вспомнила, что доверила школьные принадлежности Захарре.       Что ж, на этом всё, пожалуй? Не так она представляла долгожданное воссоединение с отцом… Совершенно не так.       Голос Нортона-старшего настиг Василису только в дверях:       — Ошибки вовсе не показатель слабости или глупости. Мы учимся — всю жизнь, без права на передышки. Требуется определённое мужество, чтобы, признав свои промахи, идти дальше. И тогда понимаешь: никакие таланты и никакие богатства не смогут заменить редкостного умения, — будто до сих пор мог видеть пейзаж за окном, Нортон-старший не отрывал глаз от шторы. — Умения распознавать ошибки вовремя. Потому что утраченного не вернуть, Василиса.       И Василиса поняла, про что, про кого говорит отец.       Сердце болезненно сжалось. А рука сама потянулась к груди. К медальону.       В этот момент, как наяву, точно могла коснуться безграничного будущего — и далёкого, позабытого прошлого? — Василиса с трепетом обнаружила, что на нитях её судьбы сформировалась точка. Завязалась узелком, укрепилась. Как давно она там? Одна-единственная — яркая, сияющая. Поворотная.       Нет. Василиса не отступится от своего решения стать зодчим. Ни за что. Сделает всё возможное — и невозможное тоже, — чтобы жизни людей как можно реже искажались роком неправильных выборов. Тех, кто ей дорог — особенно.       Однако впервые холодным ядом по венам растёкся вопрос: что будет, если ошибётся она сама?       И неожиданно всплыл следом ещё один.       Всякая ли ошибка — ошибка?