Немного сожалений

Антон и Липит-Энлиль простояли какое-то время, обнимаясь, а после отправились в дом, войдя в двери под тяжелым взглядом мушкенума Имгина. И пусть они не касались друг друга, но шли слишком близко, будто пытаясь опереться один на другого. Предложение об ужине было отложено еще на какое-то время, пока расторопные молчаливые вардумы принесли им только кальян и какие-то напитки. Изящно растянувшись на шелковой софе (даже это принц умудряется превратить в демонстрацию царской грации и величия), Липит-Энлиль хватается за трубку кальяна, раскуривая его. Антон приземляется чуть поодаль на такую же софу, жалея, что десяток минут назад выронил недокуренную сигарету в траву. В мозгах бродят дикие, странные мысли, а картинка Бэла-Липита не складывалась воедино. Он… они — два набора пазлов из разных коробок, чьи детали перемешались между собой. Одно накладывается на другое. Тело Бэла, но жесты, мимика и даже взгляд — все в нем иное, чужое, небэлово. Все выдает в нем третьего принца. Но это лицо. Черт побери, как же сложно! Антону так хочется прочистить засорившиеся извилины хоть чем-то. Но драть себя ногтями на глазах у аккадца было бы странно, а сигареты нет. Как жаль. И, казалось бы, пачка лежит в кармане, протяни руку и возьми, но что-то не дает Антону этого сделать. Не хочется ему показывать свою слабость, то, насколько он сбит с толку, напуган и одновременно заинтригован, ведь тело Бэла, сколько бы лет ни прошло и кто бы им сейчас ни управлял, до сих пор вызывает в нем знакомый отклик, чиркая искрами похоти по нервам. Не хвататься же за спасательную соломинку сигареты, как это делает сам Липит-Энлиль с кальянной трубкой, пряча за нее дрожь рук и нежеланные эмоции. Антон смотрит на Липита-Энлиля с лицом Бэла, с телом Бэла. На Липита в теле Бэла. Спокойное, величественное выражение лица не может скрыть невероятной усталости принца. Эдеру на секунду становится невероятно грустно. Если бы не он, то Липит-Энлиль не оказался бы в такой ситуации. Но был бы он он тогда вообще жив? Хотя вины Антона и не было в текущем положении принца, ведь ко всему этому привели интриги Бэла, корить себя за его страдания Эдеру это не мешает. Как же ему сейчас хочется взять принца за руку, переплести с ним пальцы и просто посидеть в тишине, глядя в тигровые глаза виновника их общих бед, что в наступающих сумерках кажутся почти черными. Эти опасные, хитрые глаза сейчас выражают совсем другие, не свойственные первоначальному обладателю этого тела чувства, вроде отчаяния и безграничного горя. Будто... принц уже давно отказался от себя, похоронил заживо. Это было довольно близко к правде, ведь его тело мертво уже несколько лет, но разум... Антона наполняет невероятное сожаление, оно застывает на губах горькой пылью слов сочувствия. Прахом неслучившихся признаний. Почему все случилось именно так? Почему он повстречал Бэла, а не Липита? Почему влюбился в божьего ребенка, а не в третьего принца? — Почему это был не ты? — он спрашивает вслух. Вопрос риторический, хоть и обращен в к Липит--Энлилю. — Что? — принц, внимательно наблюдавший за ним, медленно поднимает голову от пока еще пустого стола, обращая внимание на гостя. Что-то есть в его глазах странное. Неправильное. — Почему не тебя, третий принц, бывший Маар-Шери, я встретил в Нью-Амстере? Почему это был именно Бэл? — Что это, жалость? К себе или к нему, третьему принцу? К ним обоим? Антон прекрасно понимает, насколько бессмысленны все эти словоизлияния и переживания о течении судьбы, но находясь здесь, в мире, где его долгие годы держали в плену на положении раба для постельных утех… рядом с тем, кто носит лицо его любовника-мучителя, он не может сдержаться. Не хочет сдерживаться. — Нет смысла сожалеть о том, чему не суждено случиться, — Липит-Энлиль отводит глаза, обращая взгляду куда-то вдаль, сквозь небо. Кажется, ему действительно нет дела до чужих стенаний. А может?... — Позволь мне лишь немного сожалений, Липит-Энлиль, — Антон недовольно поджимает губы. Ему немного неприятно от того, что его сочувствие и вопрос, нисколько не трогают принца. Остается надеяться, что Липит-Энлиль не счел его оскорбительным. Липит делает еще одну затяжку, наполняя легкие смесью табака и дурмана, а после отвечает, лениво растягивая слова: — Даже если бы в Нью-Амстер отправился учиться я, Анн-Наат-Тон, то вряд ли бы мы стали любовниками. До тебя я никогда не смотрел на мужчин и не спал с гаремными вардумами. Меня окружали только амтум. И, вероятно, я бы никогда не подошел к чужаку за помощью, это было бы ниже моего царского достоинства. Я бы даже не стал осваивать ваш язык или технологии, а все так же притворялся бы, что меня интересуют только дурманящие кальяны, ласки и иные удовольствия, — Липит-Энлиль вновь приставляет ко рту мундштук и затягивается дурманящим кальянным дымом, выдыхая красивую полупрозрачную струю в сторону заросшего сада. Неухоженный сад, заброшенный и оставленный, как его хозяин, которому нет дела до себя и окружающего мира. Отчаявшийся. Уставший. Сдавшийся. Живой мертвец, насильно воскрешенный в чужом теле. Остаток от величия. Остаток принца, который больше не сожалеет. — Ты потому не смотрел на мужчин — опасался за свою и так не слишком надежную репутацию? — немного мелочно цеплять принца, и так находящегося в довольно дерьмовом положении, но Антон не может удержаться от шпильки. — Намекаешь, что я боялся еще больше упасть в глазах народа Нового Аккада, став мужским угодником? Отчасти, это так. Меня и так не воспринимали всерьез из-за внешнего сходства с сестрой. Там, где ее тонкая чарующая красота играла ей на руку, мне она лишь вредила. Тонкий, женоподобный принц, как две капли воды похожий на величественную сестру, одаренный лишь подобием ее красоты. Безвольная, сладострастная тень принцессы, лишенная амбиций, которую и мужчиной-то стыдно называть. Именно таким я старался выглядеть в глазах окружающих, — слишком прямолинейно. Слишком честно для принца. Неужели он уже накурился до того, что дурман размягчил его поврежденные мозги? — Почему ты говоришь мне это? — Эдер упорно не смотрит на разнервничавшегося аккадца. Такие разговоры не ведутся с чужаками. Такие подробности не выдают свободным жителям Содружества, уважаемым авиилам, если их не собираются убить или обратить в рабов. — Потому что ты искренен, Ан-Наат-Тон, — Липит-Энлиль перестает улыбаться, а после нервно дергает щеками. — Но твоя жалость мне не нужна, и сожаления твои бессмысленны, ведь все это происходит из-за Бэл-Энлиль-Уцура. И иначе быть не может, ведь таким, как он, самими богами предназначено править и разрушать. Божественный ребенок, чье очарование не может оставить равнодушным никого, даже… — принц замолкает и откидывается на спинку софы, слабо сжимая подрагивающими пальцами трубку с золотым мундштуком. Внезапно на террасе один за другим появляются вардумы, несущие блюда с разными яствами. Ужин, достойный царя, оказывается на столе перед хозяином дома и его гостем. Разговор прерывается, чтобы продолжиться после. Уже без капли сожаления, Антон смотрит на Липита, бездумно курящего трубку. Раз его Величество не желает к себе жалости, то больше ее и не будет.

(февраль '24.)