Этюд в ре миноре

Под каблуком что-то хрустит — яблоко. Зелёное, свежее, твердое и кислое. Сок льется на белую мостовую. Противно, неловко, падать нельзя — опоздает. Нора ловко выставляет вторую ногу вперёд. Не падать, устоять, только пошатнуться. Футляр скрипки слетает с плеча. Поймать, не повредить ценный инструмент. Господа учителя говорят: «реакция хорошая». Когда-то давно она, кажется, была очень ловкой и сильной. Уже не вспомнить, когда именно. Но, наверное, до футляра за спиной и нот под мышкой. Когда-то, когда сила и ловкость были ей зачем-то нужны. Теперь они тащатся следом бесполезным балластом, замедляя. Это раздражает и утомляет, не хуже, чем то, что проклятое «когда-то» продолжает лезть в голову в самое неподходящее время. Жуткие картинки, вспыхивающие перед мысленным взором на мгновение и тут же исчезающие. Браслет быстро нейтрализует этот всплеск эмоций. Вот как сейчас. Казалось бы — яблоко, а в голове хруст совсем другой — то, на что она наступала когда-то истекало не соком, а кровью, желчью, мозгами. То, на что она наступала, пыталось ее убить, но не преуспевало. Тревожный писк браслета, маленький разряд в запястье, и вот, все, уже все, она ничего не помнит. Уже хорошо, уже спокойно, только чуть-чуть кружится голова, сейчас пройдет. Можно и нужно идти дальше. Иначе не успеет уложить волосы. Господин дирижёр будет смотреть строго. Она уже опаздывала два раза. Нельзя снова повторять эту ошибку. Побыстрее взбежать по ступеням консерватории. Можно срезать путь через гримёрки. Так быстрее, она знает проходы. И снова это, ну зачем, ну почему именно сейчас, что за дурацкий день… Ходить по лесу надо только в пределах отметок, засечек, которые выведут к лагерю, если уйдешь — погибнешь. Так говорил какой-то седой человек, но Бродяга говорил по-другому. Он говорил: «уходишь за пределы — оставляй засечки, чтобы мы нашли твою тушу»… Разряд в запястье, ну вот, Нора, спокойно. Не волнуйся так, обопрись на стенку. Не думай о странном прошлом, заработаешь туннельный синдром, и тебя из первых скрипок уберут во вторые, а то и вовсе выдадут какую-нибудь гитару… Быстро, но аккуратно вынуть скрипку. Чехол положить на верхнюю полку. Саму скрипку поставить в тюнер. Аппарат сам точно подкрутит колки. Теперь надо зарегистрироваться и ждать. Вот и всё, она успела. Теперь господин дирижёр будет доволен. — Нора, поднимись на сцену срочно. — это сообщение на ее браслете. Это ей, это ее имя. Наверное, господин дирижёр даст указания. Надо ли ей взять скрипку? Наверное, она не будет лишней. Вытащить из тюнера, захватить смычок. Господин дирижёр ждёт на сцене. Он один, сидит у пульта. — Твой браслет дважды проводил корректировку. Дважды за сегодня, все хорошо? — Да, господин режиссер, все хорошо. — Ты сможешь выступать на сцене? — Да, сначала я споткнулась, испугалась. Затем переживала, что опоздаю, тревожилась. — У тебя сольный номер, пятый. Все ждут именно твой этюд. Надеюсь, ты сможешь сыграть идеально. У тебя есть время успокоиться. — Да, господин режиссер, я успею. — Иди, разогревай руки, скоро начнем. — Да, господин режиссер, я буду. Спуститься в гримёрку, быстро переодеться. Спрятать розовые волосы под повязку. Розовые они из-за проклятого прошлого. Она росла в плохих условиях. В Полисском воздухе волосы порозовели. Это нормально, не опасно для здоровья. Однако многим жителям не нравится. Поэтому повязка закрывает всю голову. Прядей не видно — все хорошо. Она понравится зрителям, всем им. Они будут хлопать ее этюду. Ре минор, темп 152 pm. Господин дирижёр сказал согреть руки. Она согревает с помощью гимнастики. После этого берет скрипку — вспоминает. Партия давно уже выучена наизусть. Повторить все равно надо обязательно. — Ты не поставила на звукоизоляцию. — прерывая, говорит заглянувшая медная виолончелистка. — Прости, сейчас поставлю, одну минуту. Опустить скрипку, нажать на браслет. — Не понимаю, как тебя терпят. Ты вечно все забываешь, розовая… — Я медная, как и ты. — Все забыла, включая свое прошлое. — Мне сказали, теперь мы равны. Прошлое больше не имеет значения. Уйди, ты мешаешь мне репетировать. Проверить, что дверь точно закрылась. Снова начать играть быстрый этюд. Вовремя в ритм переставлять пальцы. Вести смычок плавно, не царапая. Иначе она точно потеряет место. Виолончелистке это наверное очень понравится… Нора выцарапала бы глаза этой суки, специально без ножа, чтобы они выскальзывали из-под пальцев, чтобы слизистая лопнула, как спелая ягода. К тому же, мозг можно задеть, и тогда она просто перестанет это чувствовать. Этой псине будет уже не больно, она не выучит сраный урок «сидеть со своей виолончелью и не чирикать». Электрический разряд ощущается гораздо сильнее. Спокойно, хорошо, безобидно и тихо. Почему сегодня столько раз подряд? Оркестр Полиса это место сильных. В нем достойны играть лучшие. Она оправдает надежды господина дирижёра. Будет играть хорошо и четко. Как только черные точки исчезнут. Зовут на сцену, получасовая готовность. Все собираются, все несут инструменты. Белые хитоны чисты и продезинфицированы. Оркестранты уже строятся в пары. Она первая скрипка, ей вперёд. Рядом трет запястье вторая скрипка. Высокий парень с белой повязкой. У него тоже розовые волосы. Он прячет их, как она. Они не говорят об этом. Зачем тревожить комплексы и травмы. Полис их не оставит, справятся. Он дал им место в оркестре. Чего ещё они могут желать? — Вы должны показать что умеете. — громко говорит им господин дирижёр. — Слушайте метроном, смотрите на меня. Сыграйте все ноты как написано. Музыка идеальна такой, как написана. Покажите это нашим дорогим зрителям. В зале будет полно золотых. У них дома стоят плееры. Единственное преимущество концерта — живой звук. Хорошая акустика зала, больше ничего. Надо играть точно как плееры. Иначе их обязательно позорно освистают. Позволившие себе лишнего лишатся мест. — Что же такое сегодня, кошмар… — жалуется вторая скрипка, растирая запястье. — Не три так сильно, пройдет. — рекомендует ему Нора, она знает. А ещё она знает, что если Ник продолжит так тереть, то корочка на его уже почти затянувшейся ране пойдет противными мелкими трещинами, и туда обязательно проберется какая-нибудь радиоактивная зараза. Хорошо, если хотя бы неорганического происхождения. Тогда, может, просто загноится и от этого поможет прижигание, ну на край ампутация. А если органического, то можно сразу пинать мелочь копать могилу, поскольку если внутри заведутся чьи-нибудь личинки, то ничем уже не поможешь. Недавно фауна домутировалась до примитивного сознания, которое сказало ей: оказавшись внутри, доберись до мозга носителя, пожуй его и тогда захваченное тобой мясо будет делать все, что ты хочешь… Она видела последствия, но ещё ни разу, слава забытым богам, не попадалась на это сама. И не попадется. Лучше уж ещё раз обольет рану медицинским спиртом, который Андромеда накопала на развалинах больницы. И Нику обольет. А если он продолжит чесать, она лично своими руками привяжет эту каланчу к кровати… Как же больно бьёт браслет. Надо сжать зубы и молчать. Конечно, господин дирижёр уже уведомлен. Первая и вторая скрипка нервничают. Поднять глаза на господина дирижёра. Одними губами: «справлюсь, господин дирижер». Ее все равно поздно заменять. Она слишком нужный винтик оркестра. Нора сыграет лучше любого здесь. Даже если ей срывает резьбу. Выйти под софиты в зал. Сдержанно кивнуть публике, собравшейся там. Соната соль диез мажор — первая. За ней — «Реквием упавшего неба». Потом сразу две части пасторали. И наконец этюд ре минор. Её этюд, только её этюд. Встать, выйти в белый луч. Не смотреть наверх, иначе ослепит. Услышать метроном, поймать ритм, начать. Больно щипется электричеством браслет, игнорировать. Перед глазами пляшут картинки, игнорировать. Браслет посылает сигналы мозгу, игнорировать. Не плакать, держать темп, игнорировать. Игнорировать, игнорировать, игнорировать, игнорировать… Мозговой паразит неорганического происхождения не менее страшен, чем фауна пустошей. Потому что фауна хочет жить, ее действия логичны, она готова выгрызать себе путь сквозь мясо, а то, что нацепили ей на запястье, ничего не хочет. И не хочет, чтобы она чего-то хотела. Браслет, ошейник, поводок, она ещё помнит, как едва не отгрызла себе руку, на которую его пытались нацепить. Но потом его включили и она стала думать пятисловные ленивые и простые мысли. Вилять хвостиком перед господином дирижёром, стоять с дурацкой розовой повязкой на голове, потому что эти уроды накачали ее тело какими-то лошадиными дозами своих экспериментальных препаратов, чтобы браслет прижился… Игнорировать, игнорировать, игнорировать, игнорировать, игнорировать… Прекрасная музыка звучит как записанная. Ля мажор разрешается в ре минор. Система работает безотказно, надо доиграть. Отставить ногу, выпрямить спину, присесть. Откуда она знает эти движения? Почему нота си звучит дольше? В зале посторонний, розовые волосы. Почему она плачет, видя его? Что за пульт странной модели? Что делает эта большая кнопка… Взрыв обжигает лицо, надо увернуться. Спасти инструмент, ведь он увесистый. Им можно врезать медной суке. Надо врезать той медной суке. Рассчитать удар, попасть грифом под челюсть. Кинуть Нику скрипку, схватить микрофон: — Браслеты активны, это часть шоу. Часть шоу — песьи горящие полутрупы. И крики, и гарь — шоу. Воющая сирена, занимающийся занавес — шоу. Конец Полиса как по нотам. Браслеты не дадут нарушить план. Бродяга сказал: так придется. Значит, только это — единственная истина. Она исполнит свою роль идеально. Они с Ником разнесут зал. Тогда их выведут из Полиса. Тогда с них снимут браслеты. Так сказал старший волк Бродяга… Хотя можно и не снимать. Ранее их инициатива погубила все. Первая скрипка должна играть идеально. Как плеер, не как попало.