Единым целым

Ричард с чуть слышным шорохом прикрыл за собой дверь, стараясь быть как можно тише. Он не пытался красться, нет, и незваным гостем тоже не был — он лишь хотел не потревожить, не нарушить чужой зыбкий покой, если хозяину кельи все же удалось заснуть. Однако излишняя предусмотрительность оказалась напрасной: Эстебан сидел согнувшись над заваленным книгами и свитками письменным столом и над чем-то усердно корпел. Судя по оплавившейся свечи уже не первый час. Едва заслышав звук, он оглянулся через плечо, встрепенулся, разгибаясь, и негромко отрывисто вдохнул, втянув воздух через рот. За недолгое время их, кхм, близкого взаимодействия Дикон научился распознавать то, что таилось под этим, казалось бы, невинным движением: чудовищный голод и нетерпеливое желание его унять. Эстебан отбросил перо и вскочил на ноги. — Ты пришел, — шепнул он, сжимая на спинке стула перепачканные в чернилах пальцы так, что потемневшее за годы в сырости и пыли дерево затрещало. Наверное, так могли бы затрещать его, Ричарда, кости, если бы Эстебан не вытерпел и кинулся к нему, застывшему у порога, сгребая в объятия или просто-напросто вжимая всем телом в дверь. — Ты звал, — сделав робкий, неуверенный шаг навстречу, сказал Дикон, едва размыкая губы. В груди все еще подергивало и тянуло очень чувствительно, откликаясь на настойчивый призыв, который метнули, как острый гарпун, протыкающий плоть и ломающий рёбра, а затем безжалостно потянули к себе, как агонизирующую, трепыхающуюся на зубчатом наконечнике рыбину из глубин. Эстебан в два широких шага поравнялся с ним, глаз не отводя, даже не моргая, словно наглядеться никак не мог или поверить, что вот он, Ричард, из плоти и крови, только руку протяни. Цеплял он этим взглядом как ту же рыбешку на блесну, и тянул, тянул к себе, манил, словно колдовству какому был обучен. — Я всегда зову, ты не всегда приходишь, — упрекнул Эстебан, опуская голову и потираясь щекой о плечо. Ричард неловко приобнял его в ответ. — Как ты можешь это терпеть, не понимаю. «С большим трудом», — подумал Ричард, но озвучивать не стал, ограничиваясь кратким: — Я пришел как только смог. Эстебан зло дернул головой, выпрямляясь. — Ты не сильно спешил. — Есть правила, и каждый из нас обязан им подчиняться хочет того или нет, — осторожно напомнил Ричард, внутренне готовый к приступу неконтролируемый ярости, однако Эстебан лишь сузил глаза и скрипнул зубами. — Ты и я дали клятву, и до тех пор, пока мы унары, мы вынуждены исполнять то, что предписано. Тебе и мне благоволят: нас не запирают, за нами не следят и не запрещают встреч. Не следует проявлять неблагодарность к тому, от кого зависит наше благополучие, — даже если это Свин, трясущийся за свой необъятный зад — умышленно не договорил Ричард. — Если Арамона не позаботится о нашем благополучии — потеряет свое. Я о том позабочусь, — безжалостно проговорил Эстебан, улыбаясь легко и остро, самыми уголками губ, без слов догадавшись о ком речь — чем больше проходило времени, тем меньше их требовалось, чтобы понимать мысли и чувства друг друга. Это развивающееся наитие или чутье, Ричард не знал как-то обозвать, не на шутку пугало и тревожило. — А что до клятв и правил, как ты говоришь — слишком удобно, не находишь? — Удобно — что? — Выдумать предлог, чтобы не соблаговолить явиться. Ричард прикрыл глаза. Такие бессмысленные упреки портили настроение и докучали сильнее лекций по Олларианству, на которых не знаешь куда себя деть от преувеличенно восторженных речей ментора. — Думай, что хочешь, — пожал плечами Ричард, решив, что хотя бы один из них должен сохранять трезвость ума в сложившейся ситуации. Влезать в спор с решившим поскандалить Эстебаном было делом неблагодарным, бестолковым и, не без преувеличения, пустым: доказывать ему что-либо не имело никакого смысла, потому как Эстебану было глубоко безразлично, кто прав, а кто виноват. Главным его устремлением становилось сделать так, чтобы все внимание Ричарда было сосредоточено на нем одном. — Великодушно благодарю за разрешение. Проигнорировав это злоречивое шипение, Дик крепко взял Эстебана за локти и легко отодвинул с пути, проходя к по-армейски убранной койке — без единой складочки, с идеально ровной поверхностью, — и осторожно примостился на краю. Эстебан так и остался стоять посреди комнаты, бестолково открывая и закрывая рот. Не ожидал, что обычно вспыльчивый Ричард смолчит, оставляя без внимания бесхитростную подначку. Однако Эстебан не был Эстебаном, если бы не попытался задеть снова, наступая на любимую мозоль: — Что же ты замолчал? Изволь говорить. Меня крайне занимают твои остроумные рассуждения о клятвах и правилах. Однако перед тем, как продолжить наставлять меня на путь истинный, напомни, какое количество клятв нарушил твой отец, когда взбаламутил и поднял за собой народ? Слова безошибочно достигли цели: внутри всколыхнулось мутное, гадкое, как всегда, когда имя отца мешали с помоями. Эстебан знал куда бить, знал и бессердечно пользовался, впрочем он пока не знал одного: Ричард более не желал вестись на жалкие провокации. Сил и без того оставалось немного, тратить их, отбиваясь от нападок, имевших единственную цель — заставить не просто смотреть на Эстебана, видеть его — было бы уж совсем глупостью. — Перестань ко мне цепляться. Я тебя вижу. Нечто в словах, интонациях, а может во взгляде возымели на Эстебана странный эффект. Он весь словно бы сжался, сгорбился, становясь меньше, тусклее. В мгновение ока от язвительного сумасбродного мальчишки не осталось и следа. Эстебан постоял еще немного, глядя с режущей сердце уязвленностью, медленно нерешительно подошел и сел, цепляя рукой. Под тонкой тканью рубахи он оказался нездорово горячим и взмокшим, точно хорошо поработавшая лошадь. От такой немудреной близости между ними круглый след на собственном предплечье жарко запульсировал и заныл. Ричард поспешно прижал его ладонью, силясь унять нарастающую боль. Этот жест не укрылся от Эстебана. Он неодобрительно покачал головой и глухо сказал: — Прими нас, как есть — как это сделал я. Ты противишься, тем самым вредишь не только мне, но и себе. Тебе больно рядом со мной, так не должно быть. Это неправильно. — Это пройдет. — Едва ли. — Это пройдет, — упрямо повторил Ричард, потихоньку сжимая и разжимая кулак, разгоняя кровь в немеющей руке. — Я принял тебя: кормлю и провожу с тобой время. Что тебе еще надо?! Последняя фраза вышла до того злобной, что Ричард сам на себя диву дался, однако ему делалось так тягостно и дурно, так мучительно кружилась голова, что он решил оставить все как есть, не принося извинений за безобразный тон. Эстебан предсказуемо взбесился. — Это ты называешь принял? Я не пес, чтобы трепать меня за ухом, когда тебе то будет угодно! Я живой, Ричард. Мне мало! У моей природы нет полумер, либо все либо ничего. И ты!.. ты ощущаешься как издевка, когда приходишь только для того, чтобы уйти, — напряженно-звонкий голос Эстебана доносился как сквозь толщу воды. Ричард все слышал, но с трудом понимал, пропуская и путая слова, однако слегка помутившееся сознание не помешало ему додумать, уловив общий смысл: во всем был виноват один лишь он, Ричард Окделл. Дик попытался возразить, но язык не слушался. — …почему-то ты забываешь, что меня тоже лишили выбора. Ты лишил меня выбора! Откуда ты здесь только взялся, кошкин Повелитель Скал?! Тебя вообще не должно было быть в Лаик со мной, в моем выпуске! Ричард вздрогнул, даже боль отступила под силой того, что внезапно обрушилось на него. Он предполагал, что его не призовут в столицу: какому королю нужна служба сына предателя, что это за король? Не легче ли сгноить отпрыска мерзавца в родном крае, ожидая когда крестьяне восстанут против собственного господина под тяжестью налогов, которые Надор вынужден терпеть как повинность со дня смерти отца? Но письмо пришло, страхи забылись. И вот теперь, когда Ричард был в Лаик, думая, что все тревоги остались в стылом сером Надоре, неосторожно обнажившаяся правда полоснула по мягкому нутру с особой жестокостью. Эстебан не лгал — Ричарду не нужно было лезть вглубь себя, пытаясь нащупать тонкую нить их хрупкой, не до конца сформированной связи, чтобы в том убедиться, — ему было просто незачем. Родство с обер-прокурором давало множество преимуществ. Эстебану наверняка дозволяли не только украдкой подслушивать, возможно, его даже брали на особые встречи или отец беседовал с ним наедине, излагая свои соображения о судьбе северного герцогства и его герцоге. Вот так шутку сыграл с ними фатум, связав. Должно быть герцог Колиньяр где-то в столичном особняке кусал локти, кляня себя последними словами за то, что не избавился от сына предателя-Окделла, пока была возможность. Нынче же было поздно, сделать это без вреда для собственного единственного сына, наследника, было немыслимо. Однако обер-прокурор славился блестящими умственными способностями, изворотливостью и умением использовать в своих интересах любую ситуацию… Ричард тяжело сглотнул, давясь собственной и чужой горечью. Последняя хлестала отголосками гнева, отчаяния и обиды, как волна хлещет сушу, бурно накатывая с пеной и брызгами. Дикон в жизни не видел моря, однако знал, как крутят и бьют соленые воды, кожу режет острым песком и как ужасно больно не суметь вдохнуть — Эстебану часто снился этот сон. Просыпаясь, он долго не мог заснуть, лежа в кровати с заполошно бьющемся в груди сердцем. В двух кельях поодаль Ричард просыпался вместе с ним и изо всех сил старался не думать о том, что это было, и по каким лабиринтам сам мог водить Эстебана в своих снах. Желалось того Ричарду или нет — они были крепко связаны задолго до встречи: одним фактом своего рождения, если верить словам Эстебана. Ричард верил, потому как не было у него оснований не верить тому, что чувствовал и знал сам. Однако глубже, чем есть, проникать в Эстебана, его душу и память, Ричард не спешил — боялся (и вместе с тем тайно желал) наткнуться на то, в чем окончательно увязнет, потеряет себя и перестанет быть тем Ричардом Окделлом, который так необходим Людям Чести, Надору и матушке. «Будь тверд и незыблем, Ричард Окделл, — писала она острыми мелкими буквами, — страшись и не поддавайся. Один Создатель ведает в какие интриги ты окажешься втянут упыренышем и его подлой, не знающей чести семейкой». Ричард сжег то письмо и до сих пор не удосужился дать матери ответ. Думал заняться сегодня, но лишь исчеркал бумагу, а вскоре… вскоре позвал Эстебан. — Ты снова, — ворвался в сумбур мыслей негромкий голос; чужое разочарование ощутилось кислым привкусом на кончике языка. — Ты снова это делаешь. — Что? — Одними губами спросил Ричард. — Беспокоишься только о себе. Даже мысли не допускаешь, что своим пренебрежением, сомнениями, нелепыми, не имеющими под собой оснований обвинениями изводишь меня сильнее, чем невниманием, — Эстебан отполз к стене, прижимаясь к грубому камню спиной и затылком. — Оно всё здесь, — он постучал указательным пальцем себе по виску, — каждое твое подозрение, оскорбление, всё, о чем ты думаешь, всё, всё здесь, — его ноздри трепетали, грудь тяжело вздымалась, казалось, он отодвинулся в последних крохах самообладания, чтобы не кинуться с кулаками, однако Ричард чувствовал — не гнев был тому виной. Эстебан был измучен, а еще очень-очень голоден. — Давай я тебя покормлю, — спохватился Дикон, за всеми пререканиями и болью позабыв о самом главном. Он опустил голову, закатывая рукав рубашки до локтя и заодно скрывая порозовевшие щеки. Процесс кормления его все еще смущал. Даже не столько само поглощение Эстебаном крови, сколько необходимость подпускать кого-то настолько близко к себе. — Корми, — односложно ответил Эстебан, не отрывая острого взгляда от локтевого сгиба, где краснел след от укуса, еще не затянувшийся с прошлой их встречи. Ричард ожидал, что Эстебан подастся вперед, однако он, облизнув губы, лишь сдержанно подпихнул под спину плоскую подушку. Поерзал у стены, устраиваясь удобнее, и поманил к себе, ни слово, ни взгляд не используя — дернул за метафорическую струну, натянутую между ними, так, что дыхание сбилось. Дикон ослабил шнуры на рубашке, сдавившие взмокшую шею, будто змеи, и подполз ближе, утыкаясь лицом Эстебану в плечо, совсем как сам Эстебан немногим ранее. Кровь горячо и болезненно пульсировала во всем теле, откликаясь на малейшее движение. Закусив губу, чтобы ни стона, ни единого жалобного звука, Ричард протянул Эстебану руку. Тот, немедля, припал ртом к тонкой кожице на сгибе локтя, прокалывая ее острием узкого гибкого жала, обычно сокрытого под языком. Ричард шумно выдохнул, чувствуя как медленно, глоток за глотком Эстебан тянет из него кровь. Боль наконец притупилась, как притуплялась каждый раз, едва тонкое жало вонзалось в плоть. Стало легко и спокойно, до исступления правильно и цельно, таким, каким всегда должно было быть. Ричард, верно, действительно был рожден для того, чтобы просто быть; для кого-то, кто, в свою очередь, был рожден для него. Подчинившись этому сентиментальному откровению, Дик зажмурился до ярких кругов перед глазами, переживая мгновения абсолютной безмятежности и легкой приятной радости единения с тем, кто желал его не за что-то, а вопреки. Впрочем, как все хорошее и мало-мальски дорогое его сердцу, всё закончилось слишком быстро. Как только он открыл глаза, Эстебан осторожно вытянул жало из кожи, тут же пряча во рту, и поднял голову. Его глаза сияли ярче всех драгоценных камней в герцогских цепях семей Талига и ожерелий созвездий, когда-либо виденных Диком на ночном небосклоне — колдовство, не иначе. Наверное, лишь только ведóмый этим колдовством он глянул на губы Эстебана, что все еще были алыми от крови, коснулся их кончиками пальцев, смазано, мимолетно, и шепнул будто в бреду: — Покажи. Эстебан медленно моргнул, словно сам очарован был не меньше, и приоткрыл рот. Между губ мелькнул тонкий розоватый хоботок с заостренным наконечником. Сперва робко, быстро, как бывало всегда, когда Эстебан кормился в полумраке кельи, держа жало при себе в некой, как казалось Ричарду, стыдливости. Однако затем хоботок плавно вытянулся, покачиваясь и легонько дрожа, будто пробуя воздух на вкус. Наконец Ричард мог его рассмотреть! Он неловко облизнул губы, ощущая смутное беспокойство и вместе с тем любопытство, какое, должно быть, испытывал всякий сьентифик, изучая нечто до сей поры неизведанное. Нестерпимо хотелось дотронуться, понять какое на ощупь гибкое увитое тоненькими нитями красноватых сосудов тельце. Однако Дик не решился, не зная как будет воспринят этот, без сомнений, развязный жест. Зато решился Эстебан: потянулся навстречу, замирая на расстоянии поцелуя, и мазнул кончиком жала по губам, оттягивая нижнюю. От щекотного, волнующего всё нутро чувства, Ричард вздрогнул. Эстебан вздрогнул вместе с ним — и словно проснулся. Глянул более осмысленно, точно пелена с глаз упала, и поспешно отпрянул, втягивая жало в рот. Ричард не сумел подавить судорожный вздох: что было бы, поцелуй его Эстебан, прижмись губами к губами, страшно было представить. Потому что Ричард еще не попробовав, уже знал — он захотел бы повторить. Но еще страшнее было бы отказаться от этих мыслей и забыть. Его в любом случае влекло к Эстебану: прижаться, коснуться, сплестись в общий комок плоти и сидеть так до самого восхода солнца. Или нет, до самого заката, пропустив скучные классы по стихосложению и землеописанию. Без боли, без страхов — только они вдвоем и ничего более. Эстебан, утирающий от остатков крови уголки рта, замер посреди движения и заинтересованно склонил голову набок. В его было померкших глазах затлел огонек надежды. Он снова подобрался ближе, и Ричард неуверенно ему кивнул. Как любой выросший под строгим бдением матери отпрыск, Дикон ни с кем близкой дружбы не водил и опыта в поцелуях не имел, потому ткнулся, как слепой щенок, не зная как правильно и что от него ждут. Эстебан придержал его: положил ладонь на шею, ласково погладил, запутался пальцами в волосах на затылке и притянул к себе. Дальше было скомкано, неуклюже и вместе с тем хорошо до позорной дрожи в животе. Ричард ощущал себя счастливым и безумно влюбленным, и впервые не сдерживал своих чувств: подсунув ладонь под грудь, крепко прижимал Эстебана к себе, целовал соленые от испарины плечи, терся лицом, ласкаясь. Кажется, что-то шептал, о чем-то просил и тихонько, сквозь зубы стонал. Когда стало совсем невмоготу от вкуса, запаха, жара тела, он вжался мокрым лбом в такую же мокрую кожу между лопаток и замер, глубоко втиснувшись в разгоряченного их общей страстью Эстебана. Ни единая мысль о неправильности содеянного не закралась в голову, когда они лежали после, едва помещаясь на слишком узкой для двоих койке. Эстебан неторопливо гладил спину, жарко дыша в волосы, Ричард млел и изо всех сил боролся с подбирающимся на мягких лапах сном. — Не мучься, засыпай, — шепнул Эстебан, сползая ниже и целуя в лоб. Нежно и очень по-родственному. Прежде чем упрямо помотать головой, как в детстве, когда глаза уже слипались, но очень хотелось узнать, чем кончается сказка няньки, Ричард замер, затаив дыхание — таким трепетным вниманием его никогда прежде не одаривали. С трудом оторвав от подушки голову, он глянул на Эстебана и диву дался: как он мог смотреть и не замечать так долго? Это же его, все его: тонкие губы, хищные скулы, зеленые глаза; отзывчивость, терпение, преданность. Как он мог так долго не…? «…не видеть, не понимать, не хотеть, не чувствовать, не ценить». И прочие «не», втолкованные теми, кто понятия не имел, что значит всю жизнь чувствовать себя собранным из больших и малых кусков, а не быть полноценным человеком. — Что не так? — Забеспокоился Эстебан, неверно истолковав направленный на себя взгляд. — Все так, — поспешил уверить его Дикон. — Теперь все так. Он порывисто ткнулся Эстебану в рот, промахнулся, попав в подбородок, и на ощупь нашарил губы под негромкий смешок. Поцелуй вышел крепким, словно скрепляющая печать на губах, разделяющая на двоих одну клятву: «Я тебя излечу: не подведу, не оставлю, не отпущу, не отдам, не раню — и не позволю им».