Чувства — поводырь

      Сумрак заполнил город, окутывая мягкою пеленою тьмы, сквозь которую ещё можно было различать людей от столбов. Только вот людей практически не было: одни прятались в домах, тёмных переулках с козырьками, а остальные спешили домой по сформировавшимся лужам с зонтиком над головой, который не так уж и помогал. Капли дождя громко бились о черепицу и стекали вниз, — значит, ливень не скоро закончится. Но для поместья Фантомхайфов погода не являлась огромной проблемой — прислуги всё так же спокойно выполняли свои обязанности, хоть и не без трудностей. Стояла, на удивление, гробовая тишина, словно никто ничем и не занимался. Сегодняшний вечер оказался менее проблематичным, в отличие от предыдущих, от которых слово «рутина» ассоциировалось с раздражением, новыми сложностями и созданными самими подчинёнными проблемами. Пока грозные, тёмные тучи закрывали собою небеса, сгущаясь ещё сильнее, ливень не убавлялся — лишь набирал обороты. Со звонким «писком» каждая капля разбивалась о преграды на пути и делилась на множество других маленьких капель; земля пропиталась «печалью» горюющих туч, обрекая оставшуюся часть дня на неудачу — как глупо беспочвенно повестись на импульс, не правда ли? Несмотря на беспринципность и резкие перепады настроения погоды, работа есть работа. Только может ли быть всё настолько просто? — вечер как вечер, совсем пусто, без гостей, при этом каждый занят собственным делом, — не рай ли это? Простая тишина, лишь тишина в поместье приносила счастье и спокойствие, пока вновь не прозвучит дребезг посуды или крики о помощи… либо же стук во входную дверь. Как всегда, желанный покой будет прерван вновь и вновь, пока все вокруг не будут довольны. Гостями являлись никто иные, как Лау и Ран Мао — восточные товарищи со скидкой не только на них самих, но и на их товары. Опиум и его употребление в Китае были абсолютно нелегальными, но Британская Ост-Индийская компания игралась с собственной монополией на закупку бенгальского опиума, как со связкой ключей в руках. Лау же, со связями в Англии, мог перепродавать его втридорога круглый год — спрос бы не упал. Казалось бы, что может сделать простой мак с целым народом, — похоже, цветы делают чудеса. Быть владельцем опиумного притона хоть и, наверняка, не лучший опыт, учитывая то, какое количество зависимых и морально слабых людей приходит туда просто ради того, чтобы выкурить желанный опиум -, но это также огромная выгода — вы даже не представляете сколько денег можно получить таким способом. Никого не волнует какие эти деньги — чёрные или нет — главное, что они есть и ими можно оплатить новую поставку. Глядя на такого простого азиата, подумал бы кто-то, что он в Англии ради нелегального импорта наркотиков в Китай? — его мягкая улыбка, не сползающая с лица, становилась всё шире с каждым мигом, напоминая психопата, а прикрытые глаза и вовсе говорили об уверенности и комфорте. Традиционная китайская одежда явно судила о национальности, остальное же, вроде цветов или других скрупулёзных деталей — простым англичанам так легко не понять и не познать.       Сиэль, кажется, был не совсем, — и это ещё мягко сказано! -, рад гостям в столь поздний час. Молодой господин никогда не был рад гостям — он будто желал остаться в собственном мирке, изолироваться от всех на время и просто отдохнуть от рутины и обязанностей, от назойливых и беспомощных простолюдинов вокруг. Как только Себастьян оповестил о пришедших гостях, юноша в момент взбесился, — желание послать их куда подальше отсюда брало верх, но нужно сохранять обладание. Это лишь простые товарищи, горячиться так сильно не стоит, но, всё же, когда-то раздражение заставит его вскипеть.       Внутрь зашли, как и ожидалось, гости «со скидкой». Промокшие до нити, они переступили порог, — ливень настолько помотал их, что волосы прилипли к коже, как и одежда, а на покрытому плиткой полу уже успела сформироваться лужа. Сиэля распирало «искреннее любопытство», более подобное обычной прямолинейности, которой господину хватало с лихвой. Он честен до грубости и никогда не боится смолкнуть, изредка даже говорит больше, чем требуется. Его мнение — правильное мнение, как ему кажется, следовательно, его вопросы обязаны получить чёткий, лаконичный ответ. —Зачем вы здесь? ― сразу вопросил господин, за спиной которого стоял верный дворецкий. —Вижу, ничего не изменилось с момента нашего ухода, ― мягкая, совсем нежная улыбка сияла на лице Лау. — разве для визита нужна особенная причина? —Без причины посреди ночи не приходят, особенно учитывая непогоду, — он указал на собеседника, а точнее на его одежду. В ответ тот лишь пожал плечами — оправданий собственной неопрятности не было, да и врать было бы неприемлемым решением. —Вы правы, мы здесь не просто так, ― спутница лишь молча кивнула. — из-за «непредвиденных обстоятельств», не осталось иного выхода, кроме как обратиться к молодому господину за помощью. Нужен ночлег на одну ночь, большего не требую.       Выражение лица Сиэля не сильно изменилось — к суженным глазам добавились хмурые брови, говорящие о явном недовольстве. Было ясно, что он был не рад подобному исходу событий. «Всего одна ночь, юный господин», — возражая, прошептал дворецкий на ухо и вновь вернулся в исходное положение. —Одна ночь, ― чётко повторил юноша, вглядываясь в черты лица Лау — глаза были закрыты. — но всего одна ночь.       Тот удовлетворённо кивнул и склонился, проговаривая: «Мы не доставим неприятностей». Себастьян тут же принялся за работу — нужно было, как минимум, переодеть гостей. Не без упрёков о том, как же важны и ценны костюмы и что с ними стоит обращаться бережнее, традиционная китайская одежда сменилась простой маленькой льняной футболкой и хлопковыми штанами. Кажется, они были… достаточно изумлены таким выбором одежды. Такой образ был не совсем привычным для азиатов, но и спорить по этому поводу наверняка нельзя было. Себастьян лишь хмыкнул, поднимая уголки губ. —Другого варианта нет.       Лау мягко вздохнул, оттягивая край шиворота футболки, как бы выражая недовольство по поводу её размера — ткань обтягивала тело так, словно в любую секунду может порваться, и любое лишнее движение приведёт к неизбежному; штаны и вовсе были мешковаты, концы скатывались в лужицу вокруг стоп. Ран Мао же достаточно повезло в этом плане — одежда была даже слегка велика. Другого выхода не было, всё, что оставалось — смириться, и как можно быстрее, ведь иначе ночь в поместье запомнится как «самая ужасная и некомфортная ночь всей жизни».       Волосы всё ещё были достаточно мокрыми после «совсем незапланированной ночной прогулки под дождём» и, не желая рисковать здоровьем Ран Мао, Лау попросил Себастьяна позаботиться об этом насколько это возможно. «Забота нужна каждому, просто не каждый достаточно силён, чтобы признать эту нужду», — говорил он с той же ухмылкой. Казалось, что эта ухмылка являлась его лучшим компаньоном, преследующим его везде, — исключениями были моменты изумления, безысходности, раздумий или иных сильных эмоций.       В это же время Сиэль уже ложился спать, абсолютно уставший и выжатый днём — он не сопротивлялся объятиям постели и, кажется, не собирался даже. Не лишь эти сутки привели его в подобное подавленное состояние, но именно сегодняшний день добил его окончательно. Бедный юноша, на плечи которого взвалилось множество неприятностей, лежал под мягким, бархатистым одеялком, мечтая лишь об одном — спокойно поспать. Следом, один за одним все разошлись по спальням, желая выспаться и набраться сил для следующего дня, но один лишь человек был исключением — один из гостей, бродящий по поместью от бессонницы. Глаза ни разу не слиплись, ни намёка на сонливость. Только вот все уже давно покоились в своих постелях, откидывая все лишние мысли. Тишина, вновь. И, быть может, для кого-то это было Божьим даром свыше, но Лау же не мог найти себе места среди длинных, чуть ли не бесконечных пустых коридоров, — в каждой комнате было настолько тихо, что любой бы перепутал поместье с настоящим кладбищем. Было чувство, что, и вправду, живых здесь нет — ни звука, ни писка или даже скрипа издалека, от чего и сам бродяга стал ходить тише, аккуратно ступая вперёд. Шаг за другим — тишина всё так же витала в воздухе, напряжение росло. Один лишь звук мог испортить всю симфонию.       Из одной из комнат послышались странные звуки, которых обычно не слышно в поместье, — приевшаяся мелодия вдруг замолкла в голове, её место занял именно этот невнятный шум. Прислонившись ухом к двери всё стало очевидно и ясно, как день — тихие вздохи и полустоны звучали из комнаты Бардроя. Его голос с лёгкостью можно было отличить от других — бархатистый, слегка хрипловатый баритон, грубый и уверенный тон, даже если обращался с вежливостью. Именно его голос звучал сейчас из комнаты — еле слышные всхлипы, словно на грани экстаза, и прерывистое мычание. Щёки залились краской от услышанного, словно это совсем не то, что Лау должен знать. Нет-нет, зачем он подслушивает? Это ведь совсем некорректно, да и как после такого смотреть ему в глаза? Но он продолжал вслушиваться в каждый, даже самый тихий звук из комнаты, зная: это Бардрой. Волновали вопросы «с кем он?» и «один ли он там сейчас?». «Не узнаешь, пока не проверишь», — гласила пословица, но стоит ли проверять? Бард наверняка желал уединиться, но его приглушённые стоны, всё ещё слышные сквозь стены, заставляли дыхание ускориться, лицо ужасно горело, а низ живота сводило из-за сладкой истомы — уходить от загадочной двери не было никакого желания. Он был так тих и безмятежен, словно был уверен, что никто его не услышит, — или, по крайней мере, не должен услышать -, и явно не ожидал, что в поздний час заявятся гости, тем более, что один из гостей решится исследовать поместье прямо в такой неудобный момент или что этим бродящий гостем будет Лау. Всё, что было важно — его чувства, которые затуманили глаза, заставили предаться порокам. И, всё же, почему-то Судьба распорядилась так. Сквозь дверь доносится мягкое и влажное хлюпанье, приглушающее стоны, слышно, как быстро движется его рука, как он наслаждается своими фантазиями. Быть может, удача даст свои плоды и фантазии его окажутся связанными с мужеложством? А может это лишь самонадеянные мечты, которым не суждено сбыться? — не понять, пока не узнаешь. Сердце стучало, словно пытаясь выломать грудную клетку и выбраться наружу, — и всё это лишь из-за его простых стонов, лишь простейших стонов, всхлипов и вздохов! Почему это так заводит?! Картина в голове, где он лежал в центре кровати, крепко держа рукой член, оттягивая крайнюю плоть, пробирала до мурашек! Хотелось взглянуть поближе, слышать, как сладко он стонет, как отрывисто дышит, видеть, как дрожат его ноги или закатываются глаза… — а ещё больше хотелось попросту застать его в таком уязвимом и слабом состоянии, заставить его краснеть и бесцеремонно запрыгнуть на него, — плевать, что мужеложство — грех! –, и просто отдаться чувствам с головой. Препятствовать такому сладостному, но запретному желанию прикосновений, — не простых! , а пробирающих до мурашек от наслаждения и эйфории, — не было смысла. Дао определённо видел, как горели глаза Лау, а горели они пламенной страстью и, отныне, нескрываемыми чувствами.       Терпеть уже не было сил — глаза затуманены подлым вожделением из глубин души, или чего-то расположенного лишь немного ниже. Процесс запущен — его уже не остановить. Каждый глухой стон, мольба или вскрик вынуждали сердце ёкнуть… да и не только сердце ёкало! — уже именно член руководил телом, дёргался и ныл от узкости одежд. Возбуждение отдавало резкой, покалывающей болью, голову дурманили раскрепощённые мысли и сценарии, которых так не хватает в реальности. Лишь слушать было недостаточно.       Дверь распахнулась с томным скрипом, разносящимся эхом в голове. В тусклом свете лампы был виден он: Бард, лежащий на кровати, расположенной в центре комнаты. Рядом лишь маленькая прикроватная тумба, на которой и стояла еле-еле освещающая комнату лампа, рядом располагался шкаф с одеждой, и маленькое зашторенное окошко. На его достаточно маскулинном теле было совсем немного одежды — простая рубашка, и та расстёгнута, свисала с плеч, чуть ли не спадая. Ноги были широко разведены, а ладонь крепко держалась за каменный стояк, будто наготове кончить в любой момент. Профиль его лица был полон резких, но утончённых черт: хмурые брови, нос с горбинкой, словно вырезан из дерева, поджавшиеся тонкие губы и гордый подбородок, но самой важной чертой были его опущенные веки, — кажется, он даже не заметил, как Лау вошёл в комнату. Рука Барда двигалась быстро: попросту скользила по стволу из-за достаточного количества выделенной смазки. Вверх-вниз, отрывисто и грубо, тихо изнывая от собственных движений — Бард, очевидно, был почти на пределе. Спина прогибалась, а бёдра инстинктивно вбивались в ладонь, жаждали больше трения, больше чувств и достижения оргазма; словно вот, чуть-чуть и из головки брызнет белая жидкость, запачкает чистую постель. Он был так увлечён своим делом, всё время еле слышно умоляя о чём-то, как будто звал кого-то. Вторая его рука держалась за постель, хватаясь за неё, но не это привлекало взгляд — странная фотография лежала рядом, на которой красовался никто иной, как улыбающийся Лау в своём привычном наряде. Веки от того тут же поднялись у обоих. Недавно вошедший в комнату был ошеломлён таким обнаружением и тихо закрыл за собой дверь, глядя в уже открытые глаза Барда. Тот, в свою очередь, был не просто изумлён, он был до ужаса напуган и мгновенно взялся за одеяло, стараясь скрыть срам и фотографию, что лежала прямо на виду. —Я не вовремя, полагаю? ― его выражение не изменилось: отличием от обычного состояния были румяные щёки и слегка поднятые брови. Пойманный за рукоблудством замялся, оглядываясь по сторонам, словно стараясь избежать сверлящего взгляда у двери. —Немного, ― смог пробормотать он, сглатывая нарастающий в горле ком. Кажется, волнение и стыд накрыли его с головой, покрывая лицо краской, от чего мозги снова стали работать, как новые. Вместо множества слов или пояснений, Лау сделал пару медленных шагов к кровати, прежде чем присесть на край — постель была не совсем уж и мягкой, но она хотя бы была. Почему-то Бард даже не отпрянул, не отодвинулся и не попросил выйти — довольно странная реакция для испуганного практически до оргазма человека. —Невежливо, наверное, врываться в чужие покои в такой поздний час, — завёл Лау, шёпотом проговаривая слова, пока указательный палец выводил узоры на одеяле. — но, в ином случае, меня бы съело любопытство, уж простите.       Бард лишь молча следил за пальцем, взглядом повторяя его траекторию. Кончик прорисовывал различные фигуры из раза в раз, пока не продвинулся ближе к бедру Барда. Сопротивления тот, в свою очередь, не проявил. Палец свободно прошёлся прямо поверх одеяла, которое скрывало его таз. Только вот чего унывающий «грешник» не мог предусмотреть: его член давно стоял колом, упираясь в простыню, от чего на ткани появилось явное пятнышко. —Знаете, господин повар, мне кажется, ― бархатистым голосом произнёс Лау, продвигаясь ближе к правому уху Барда, опаляя его горячим шёпотом. ― что Вам бы понадобилась чья-то помощь. Например, моя, если не возражаете.       Его изящная рука вдруг накрыла то самое пятно, нащупывая «почву». Из уст нижнего вырвался глухой стон, больше подобный резкому вдоху, а тело дёрнулось навстречу. Он не против? Что за бред, почему он и вовсе молчит? В его бирюзовых глазах видно лишь смущение и странную смесь эмоций, похожих на замешательство. Быть может, он лишь не может оттолкнуть? — чушь какая! Тогда почему? Почему разрешает касаться его? Одеяло вдруг слетело, обнажая не только изогнутую бледную плоть, по длине которой стекала смазка прямо на бёдра, но и фотографию, которую Бард старался скрыть. Но скрывать уже было нечего. Лау уже давно заприметил эту деталь, но её повторное обнаружение с такой лёгкостью заставило его тихо захохотать. —Так в Вашей голове был мой образ, не так ли? ― шептал ровным тоном, держась за запястье Барда и мягко гладя его. В ответ последовала тишина. Кажется, он не был готов к такому повороту и уже не знал, что ему делать — прикрываться или поддаться чувствам. Этот сложный выбор, от которого вся жизнь, кажется, стояла на волоске. Поправив чужие золотистые волосы, Лау прильнул ближе к его лицу и прошептал чуть ли не в самые губы: «Не молчите и признайтесь, я ведь Вам не безразличен, так ведь?». Тёмно-карие глаза смотрели в душу, ожидая чёткого ответа, без которого он не уйдёт. Его взгляд не давил — даже наоборот: давал время подумать, расслаблял, располагал, но долго смотреть в них было…стыдно. Сердце упало в пятки: любое неправильное слово могло поставить точку в их отношениях, и мысль об этом убивала. Хотелось сказать столько всего — начать с одного и закончить кардинально другим, но стоило бы это того? Множество чувств и желаний нахлынули одновременно — вместо слов хотелось сделать. Каждое слово можно заменить действиями, которые ценились бы больше. Поэтому, вместо кивка или томного «да», Бард наконец взглянул ему в глаза и, всё ещё смущаясь, пялился на него некоторое время, оглядывая черты лица. Его взгляд упал на губы — они были оттенком темнее цвета кожи азиата, гладкие, тонкие. Лау посмеялся, наблюдая за неловкостью мужчины пред собой, и взял инициативу на себя: впился своими губами в его губы, пока рука его держалась за щёку. Щетина царапала ладонь, но, кажется, это было совсем неважно по сравнению с тем, что происходило между ними — эта искра, эта химия, подобно ярким и громким фейерверкам! Мягкими, ненапористыми движениями Лау накрыл чужие губы своими, — Бард чуть ли не сразу поддался. В нежном, медленном танце сливались они воедино, руки бегали по телу и стягивали мешающую ткань одну за другой. Одежда летела в стороны, в итоге падая на пол. Слой за слоем, которых было не так много, пропадали — от близости тел сердца словно принимали один ритм, с которым бились в унисон. Грудь к груди, бёдра к бёдрам, лицом к лицу — стыд покинул не только мозг, но и тело в принципе. Поцелуи продолжались, но были короткими, рваными, дабы успеть сделать лёгкий вдох и вернуться к манящим губам вновь. От нахлынувшей страсти закружились головы, словно вальс превратился в ритмичное танго. Трение горячей кожи о чужую заставляло изогнуться, желая большего — больше прикосновений, больше трения, больше чувственности. Уже совсем голые, они смотрели на друг друга — Лау сидел верхом, глядя вниз на Барда. Их лица были спокойными, увлечёнными, словно их «занятия» были единственным, что имеет значение в этом мире. Пальцы верхнего мягко бегали по шее, заставляя того вздрогнуть, прежде чем провести ими поперек подбородка и мягко схватиться за него. Большой палец гладил щетину, пока не добрался до нижней губы. Зрительный контакт словно и не прерывался после поцелуя. —Не думал, что подобного рода занятия входят в Ваш досуг. —Был ли у меня иной выбор? ― риторически, с мягкой улыбкой молвил Бард в ответ. Правда ведь в том, что выбора у него не было, а рукоблудство — единственный оптимальный способ получить разрядку. —Теперь, он есть, ― с довольной ухмылкой произнёс Лау, медленно опускаясь на четвереньки у чужих согнутых в коленях ногах. Прелюдии было достаточно, чтобы заставить этот член истекать смазкой. Средний, — не большой и не маленький, даже скорее «в самый раз» по размерам -, путь к которому проложен темноватыми блондинистыми волосами, окружающими ствол. Идеальное количество вен, бледное основание с розоватой головкой. Бард, кажется, смутился от такого решения своего партнёра, но не стал пререкаться — лишь молча кивнул, несмотря на неловкость. —Вы так смущены. Быть может, желаете отказаться от моего предложения? ― хитрые лисьи глазки смотрели снизу-вверх на мужчину, словно на свою добычу, будто именно Лау был хищником здесь, — по правде говоря, так и есть. Но Бард, в свою очередь, кажется, был не против быть съеденным таким привлекательным лисом. —Отнюдь нет, ― тихо ответил. ― я не собираюсь терять столь уникальный шанс, особенно если моим спутником будете Вы.       Лезть за словом в карман не пришлось — всё произошло само собой. Без лишней речи и тирад, тёплая рука оказалась на основании. Большой палец выводил вены, гладя их, в то же время продвигаясь выше. Он мягко накрыл алую щёлку на головке и принялся водить круги вокруг неё — руки Лау ловко справлялись с этой задачей, словно для него это не впервой. От таких касаний дрожь пробежалась по спине, вынуждая слегка выгнуться навстречу. —Кажется, Вы давно не подпускали людей так близко.       В ответ простой кивок. —Тогда, раз уж я у Вас первый за долгое время, думаю, мне стоит сделать всё наилучшим образом?       Его член в паре сантиметров от лица Лау — вид с первых рядов казался совсем иным: текстура его кожи вблизи привлекала, манила ближе, даже в тусклом желтоватом освещении лампы. Кажется, оба были в предвкушении: Лау, опаляя своим горячим дыханием ствол, глядел вверх, в прикрытые глаза Барда, ожидая сигнала, когда тот неуверенно смотрел в ответ. Наконец, губы окутали чувствительную головку, продвигаясь слегка дальше и возвращаясь назад. Он мягко скользил губами по поверхности, слегка прикрыв веки. Движения были медленными и аккуратными, заставляя дыхание верхнего дрогнуть. Так бережен, словно в губах держит не член, а хрусталь, который в любой момент может разбиться. С каждой секундой Бард становился ещё чувствительнее: из уст вылетали тихие полустоны, вздохи. Его дыхание явно участилось, он был одурманен мягкими губами и изворотливым язычком Лау. Так искусно ему ещё никто не сосал — казалось, что любая другая девушка никогда бы не смогла владеть подобными навыками, ведь девушкам не понять удовольствие от ласк в такой форме, — у них нет того, что есть у парней, от того и понятие минета искажено до неузнаваемости. Ранее казалось, что Лау не входит в список опытных мужчин, которые умеют ловко ублажать другого мужчину, — но так, даже лучше. В паре двум неопытным было бы сложно, но рядом с «мастером своего дела» можно положиться на его способности и дать ему обучить другого азам.       Секс — это не просто физическая близость, — это страсть, чувства, эмоции, душевная связь с партнёром и, самое главное, доверие. Именно на доверии строятся любые отношения, даже половые, ведь нельзя доверить своё тело, свой храм какому-то простому прохожему, нельзя позволить ему делать всё, что взбредёт в голову. Бард доверял Лау не просто, как человеку, а как партнёру, которому мог дать доступ к своему телу, полному шрамов и иных изъянов, которые могли бы вызвать отвращение. Он ведь уязвим и, несмотря на это, готов позволить Лау обращаться с ним так, как тот пожелает, — лишь из-за доверия: он позволяет ему трогать его тело, зарывать руки в волосах, гладить лицо или целовать кожу. В одном лишь взгляде читалось множество строк о любви и немых чувствах, в которых признаться было неловко, — и Лау отвечал ему тем же взглядом.       Одна рука мягко держала ствол, лаская его ритмичными движениями, пока губы нежно всасывали яички. Гладкие губы массировали шершавую кожу, изредка по ней бегал и игривый язычок. Его касания прожигали кожу. Руки Барда давно схватились за простыню, а веки закрылись полностью. Блаженство было невыносимым — тело само качалось в заданный ритм, изгибалось и старалось продвинуться ближе. Кто бы подумал, что сегодняшним вечером события произойдут именно таким образом, что Лау примется ублажать ранее рукоблудствующего Барда? Если тогда ещё эта идея могла показаться странной или бредовой, сейчас это реальность и истина. Рука ускоряла темп, пока не сменила своё местоположение — пальцы ловко перекочевали ниже, на место губ, а губы, в свою очередь, вернулись к стволу. Окутав всю длину нежными поцелуями, Лау взглянул на запыхавшегося Барда — похоже, останавливаться нельзя. Губы вновь окутали член, в этот раз проскальзывая дальше — ближе к основанию -, после чего возвращались назад, возобновляя ритм. Мягкая полость рта узко держала член, повторяя движения. Теперь стоны превратились в настоящие всхлипы и мольбы: он умолял Лау не останавливаться, не прекращать доставлять ему удовольствие, ведь жаждал большего — пика, кульминации, оргазма. Его голос будто на грани крика, словно готов застонать вновь, но громче и ярче. Нижний тут же ускорил темп в несколько раз, вынуждая Барда чуть ли не вскрикнуть от такой резкой смены скорости. Комната наполнилась чётким скулежом и хныканьем. Он готов был умереть от экстаза, который вот-вот настигнет, только не знал, что он придёт так резко и быстро. Нос Лау столкнулся с низом живота, и в этот же момент его горло заполнилось горячей жидкостью, которая заставила тут же отстраниться. Вырвался кашель, от которого пару капель спермы оказались на ладони, но он тут же сглотнул её, слизал капли с руки и тоже проглотил, облизывая губы. Бард тут же смутился, стараясь хорошенько отдышаться. —Не волнуйтесь, я всегда рад помочь Вам.       В голову ударило ощущение недосказанности. —Что? ― спросил Лау, опираясь на локти, всё ещё лёжа между ног Барда. В карих глазах замешательство, в лазурных — отчаянная надежда. —Это одноразовая услуга? —А я, по-Вашему, похож на куртизанку?       Нависла напряжённая тишина. Теперь Лау осознал, на что тот ему намекал. С мягким вздохом, костяшками пальцев он прошёлся по щеке, цепляясь за щетину. —Знаете, за всю свою жизнь я повидал множество разных людей, но никто из них не сравнится с Вами. Будь я на родине или здесь, на улицах чужих мне, в тёмных переулках ночною порою прохаживаясь; даже находясь в роскошном будуаре с милой дамой под рукою, мысли приводили к Вам. Любуясь чужой натурой, я думал про Вас: про ваши глубокие бирюзовые глаза, в которых отражалась решимость и огонь — вечное пламя, которое, кажется, не потухнет никогда -, резкие черты лица, о которые хотелось порезаться, а Ваши волосы, — о Боже, эти шелковые пряди приводили меня в коматоз! Я терялся в их мягкости и блеске… но больше волновало пламя — то самое, что горело в глазах и горит до сих пор. Мысли подсказывали, что это любовь к увлечениям или кому-то на стороне… и этим счастливчиком на стороне оказался я. Вы хоть представляете, как я рад осознавать, что все мои чувства взаимны, что прятать их глубоко внутри грудной клетки не стоит, что можно их отпустить, словно птенца из гнезда на волю?! Я не был так счастлив на родине, в собственных наркопритонах или же с теми высокопоставленными дамами в будуарах! Я был слеп всю свою жизнь, не видел Вас — свою родственную душу, с которой можно дать эмоциям волю и выдохнуть со спокойной душой! ― увлечённо вёл Лау, оставляя мягкие поцелуи на щеках, подбородке, шее. ― Любовь моя к Вам страстна и поэтична, словно искусство… да, именно искусство! Вы везде, но в то же время всегда так далеко. Покуривая трубку, в густом дыме я вижу Ваше прелестное лицо. Водя кистью по холсту, вновь Вы!.. Вы уникальны, не подобны никому и ничему. Никто в жизни моей не встретился, кто мог бы с лёгкостью или трудом превзойти Вас. Вы поистине уникальны, едины в этом мире, и так одиноки. В голову же пришла интересная мысль — «почему бы не составить компанию такому милому и достойному мужчине?», но вдруг появились сомнения, что Вам понадоблюсь именно я; вдруг одиночество Вам приятнее моей компании? Всё время мне казалось, что я был прав: от того голова моя ломалась, а сердце крошилось. Но теперь, когда всё очевидно и мы можем скрываться, по крайней мере, от друг друга, всё стало на свои места.       Ещё пару минут стараясь проанализировать только что сказанное, Бард похлопал глазами, слегка разжимая губы. Он не был готов к такой речи. Столько слов, но прозвучало ли самое главное? Чего-то… явно не хватало. Но, как только Лау вновь заговорил, всё встало на свои места. —Я люблю Вас.       Вновь нависшая тишина казалась не такой уж и напряжённой: Лау был абсолютно спокоен, оглаживая чужие плечи и грудь, слегка царапая кожу, а Бард и вовсе многозначительно молчал, глядя на того вниз. Явно размышлял над ответом, не зная, как лучше сформулировать желанный ответ. —И я был бы воистину рад услышать то же самое в ответ, если, конечно же, чувства взаимны, ― прошептал, слегка сузив глаза. Кисти упирались в предплечья, пока пальцы гладили кожу. Плечи были покрыты множеством разных шрамов: от самых маленьких и неглубоких до широких, внушительных. Хотелось едва-ли дотронуться их губами, даже лениво мазнуть ими о кожу, — чтобы показать, что ему и вправду не безразлично, но не стоило прерывать Барда. В голове был хаос из новой полученной информации, даже лаконичное «я люблю Вас» застало врасплох. Такие резкие признания в чувствах не были чем-то, к чему он привык за все года своей жизни, но ещё больше сомневался стоит ли принимать это признание — это может привести к проблемам. Сомнения были не в искренности, не в длительности предстоящих отношений, а именно в последствиях. Вдруг кто-то узнает, увидит, услышит, донесёт о мужеложных, отвратительных отношениях — как дальше быть? Но и прятаться тени кажется таким ужасным решением — постоянно искать место для уединения, лишь бы провести вместе хоть минуту, забыть про всё вокруг и расслабиться, но даже тогда могут поймать. Дилемма убивала: ступив налево получишь отношения «на расстоянии», которое создаёт между вами обязательства, а ступив направо — получишь лишь разбитое сердце обоих и отказ от собственной пассии. Не зная, как поступить, Бард поджал губы. Сомнения убивали изнутри, разрывая все органы и перемешивая их, словно ингредиенты для салата — остаться одиноким на всю оставшуюся жизнь или вступить в отношения в стиле «пока-никто-не-видит-мы-встречаемся». Душа разрывалась при осознании, что он обязан принять решение сейчас или забыть об произошедшем ранее, как об ужасном сне. Понадобилось ещё несколько минут, которые длились подобно целой вечности, прежде чем дать чёткий ответ. —Я чувствую то же, но… —Нет, скажите полностью, ― прервал его Лау. —Что? —Произнесите все четыре слова. Полностью. Прошу.       Бард кротко выдохнул. —Я тоже люблю Вас, но уверены ли Вы в своём решении?       Брюнет в недоумении вздымал бровь. —Вы ведь знаете, как общество относится к… подобному. Готовы ли скрываться в тени ради уединения? Что если нас поймают? Не боитесь, что это ударит по Вашей репутации?       Лау ещё некоторое время молчал, прежде чем залиться смехом, держась за живот — для него эти вопросы были курьёзны. —Вы думаете, люди настолько разумны, что догадаются об этом? Не смешите. Им нет дела. Если Вы волнуетесь о том, что мы не сможем открыто быть вместе, как любая «нормальная» пара, и нам придётся скрывать это, то, буду откровенен, ради Вас я готов попотеть. Вы стóите любых усердий и кропотливого труда. Если, чтобы быть с Вами, мне придётся помучаться, я уж готов пойти на такие жертвы.       Слова пробежались дрожью по коже — то ли от счастья, то ли от замешательства. Как такой умный мужчина готов повестись на подобное? Разве это не считается совсем безрассудным и глупым? Но ведь и не Барду его судить. Ещё немного пораскинув мозгами, вздох невольно покидает уста, будто вступление к следующим словам: «Раз уж Вы согласны, кто я, чтоб отказываться». Лау мягко и коротко хохотнул, прежде чем прильнуть вновь к сладким губам. Сердце давно уже угомонилось: перестало так часто биться и просто продолжало следовать привычному темпу, но, от страстных поцелуев, оно вдруг затрепетало снова — затрепетало так, что кажется «проснулось» не только сердце. Сдерживаться не было никакого смысла — Лау шустро оказался на чужих бёдрах, слегка ёрзая. Огрубевшие члены мягко тёрлись о друг друга, слегка подёргиваясь от близкого контакта. Каждое прикосновение вызывало не простые мурашки — словно ток бил по нервным окончаниям. Такой чувствительный, нежный, с трепетом ожидающий новых касаний, от которых он, — точь-в-точь, как впервые -, вздрагивал. В комнате определённо душно. Сложно дышать. Перед глазами всё плывёт кроме одного — самого партнёра. —Готов, ковбой? ― спросил Бард, придерживая Лау за бёдра. Тот лишь ехидно усмехнулся. —Всегда готов. Но выдержит ли меня такая хрупкая лошадка? —Сомневаешься? Уверенный кивок заставил Барда улыбнуться на одну сторону. Рука Лау пробежалась по груди, слегка царапая ногтями кожу по пути вниз… Дотронувшись члена, он стал медленно погружать его внутрь себя без особых проблем — и как он успел себя растянуть? Бард тут же вздрогнул, приподнимая бёдра навстречу. Мягкий стон покинул уста верхнего — первый чёткий стон за всё это время. Как ему удаётся быть таким простым и возбуждать Бардроя всё больше? — столько вопросов, но ни у одного нет ответа. Бёдра верхнего стали медленно покачиваться. Его член дёргался от наплыва возбуждения, которому не было конца. Множество эмоций и мыслей нахлынули в секунду, забивали голову мелочами, пока те и вовсе не опустели. Бард крепко держал бёдра партнёра, контролируя темп и следуя ему, двигаясь прямо в ритм. Не нужен был метроном — чувства сами подсказывали, как и когда именно стоит двигаться. Лау, в свою очередь, обнимал его шею, слегка поглаживая чужой затылок, тянулся целовать и шептал пошлые вещи, называя Барда разными длинными прозвищами (на что Бардрой смущался и просил прекратить, особенно когда тот называл его «любимый, превосходный, великолепный, непревзойденный, уникальный, мой дорогой господин повар»). Лау был бережен и нежен, давал нижнему время привыкнуть, медленно ускоряясь. Тела соприкасались с громкими хлопками: звучали одни за одним, не отставая ни на секунду от заданного ритма. —Лау… будь хорошим мальчиком. Быстрее. Его бархатный голос звучал прямо у мочки уха, прежде чем зубы мягко схватились за неё. Брюнет рвано простонал, но немного ускорил темп, крепко держась за Барда. —Ты меня не понял… я просил быстрее, — прошептал он и провёл кончиком языка дорожку от линии челюсти до ушной раковины, исследуя её контуры. До Лау дошло что именно он имел в виду — без лишних слов, он сменил темп. Бард довольно зарычал, проговаривая «хороший мальчик» и стал вбиваться в него жёстче, грубее, стараясь достигнуть оргазма. Но трудиться долго не пришлось — струя за струёй белого семени выстреливали одна за другой, Лау же кончил от силы 3 раза, но, кажется, этого ему было многовато. Изрядно уставшие, они заснули вместе в мягкой постели, совсем забыв, что завтра одному из них придётся покинуть поместье. Да и важно ли это, после всего, что произошло? Они обязательно встретятся ещё множество раз и успеют сделать множество разных вещей — лишь нужно время и терпение.