Чего ты боишься?

       — Чего ты боишься? — Довольно лёгкий вопрос я слышу сзади себя. Но лёгким он был бы только тогда, когда бы я сидел со своим любимым человеком за просмотром фильма или в любой другой приятной атмосфере, а не около него.        Около того, кого я ненавижу всем своим побитым сердцем. Около того, из-за кого я сижу в четырёх стенах и медленно гнию изнутри. Около того, из-за кого я нахожусь связанным в подвале и дрожу, как жалкая сука.        — Отвечай. — Его тон эффективно начинает пугать меня.        Он — это Майкл Уиллер. Он заточил меня в сыром подвале, держит как маленькую зверюшку. Он оставил на мне множество порезов, унизил меня. Показал то, что я ничего не стою тут. А нахожусь я в этой «комнатушке» уже около двух дней, одного?.. Я не имею права даже посмотреть время.        Скорее всего я тут только два-три дня, но я жутко проголодался. Проголодался, как животное. Была бы моя воля, я бы прямо тут разорвал сердце Майка и съел его, как бродячая псина.        — Тупая сука, отвечай на мой вопрос. — Я уже дрожу, разрываюсь от страха. Ещё немного, и я выблюю всё то, что осталось в моём желудке со стресса. Тем не менее я снова получаю сильный удар по моей голове. Такой сильный, что вот-вот мир закружится со мной в безумном танце на самом остром стекле.        — Я… — снова я заикаюсь. Если бы не заикался, то я бы побыстрее ответил, и он меньше нанёс мне порезов по грудной клетке. — Пауков я боюсь…        — Неужели всё? — Майк ложно наигрывает разочарование. Он знает, что я пугливый. Он знает всё то, чего я боюсь, как огня. Он знает, как заставить меня рыдать, но он скрывает это. Он скрывает своё оружие против меня до тех пор, пока не поймает меня в уязвимом положении, чтобы сделать ещё больнее. Чтобы насмехаться надо мной.        — Смотри-ка, Уилл… — Я слышу довольно… странный звук под моим ухом. Мои глаза бешено метаются на то, что издаёт этот звук.        На моих щеках сразу наворачиваются слёзы от испуга. А он улыбается. Улыбается, как конченный садист. Прямо около моего глаза находится живой паук примерно шести сантиметров, которого он взял за одну лапу.        Майк уже ничего не боится. Он ведёт себя как генератор идей для того, чтобы свести меня с ума. Я бы не сказал, что игры с моими страхами в подвале самое жестокое, что он мог придумать. Он уже успел изрезать весь мой член, приговаривая то, что «педики», как я больше никогда не тронут его и что-то в этом роде.        Наша ненависть взаимна, но он имеет огромное преимущество передо мной. Он имеет всего меня. Власть надо мной. Если он захочет, он прямо сейчас обольёт меня кипятком, заставит, как сучье животное, ходить на четвереньках перед ним, гавкать для него, унижаться. Если он захочет, то он сломает мне все конечности кувалдой. Если захочет, то всё станет ещё хуже, но пока что всё не так уж и страшно.        Через некоторое время этот ёбаный псих раскачивает членистоногое и ловким движением рук оно падает прямо ко мне под одежду. Я начинаю кричать, молить его о том, чтобы он перестал издеваться и играться со мной, но Уиллер предпочитает лишь заливаться идиотским смехом передо мной тогда, когда я чувствую маленькие лапки «паучка» под моей футболкой.        — Ну что, хочешь избавиться от этого крохи под своей миленькой футболочкой, Уилли? — Майк опускается на коленки передо мной и поднимает мой верх для того, чтобы посмотреть, как мышцы на моём животе сокращаются от каждого «шажочка» этого, якобы, «крохи». Я брыкаюсь, чуть ли не падаю со связанными руками на стуле, но продолжаю умолять его убрать мой страх с моей же кожи.        — П-прошу, Майк! Убери, убери! Мне страшно! Я умоляю тебя! — В конце концов он, наконец-то, ловит членистоногое за лапку и кидает его об стену. Во мне проснулась капля сочувствия, но, вспоминая то, как он качался прямо перед моими глазами, мне захотелось лишь верещать, как шлюха.        — Тогда мне придётся играться с тобой по-другому. — Мне стало ещё страшнее. А снова брыкаться на стуле и скалить зубы захотелось тогда, когда он достал из кармана своей зипки хирургическую нить, что уже вставлена в обычную иголку.        Я начинаю жмуриться и хныкать лишь от представления будущей боли, а открываю глазки только тогда, когда чувствую острую боль на своём открытом животе. Хочется сбежать, убиться, разбиться насмерть, умереть смертной казнью где угодно, лишь бы не чувствовать эту неизбежную боль, которая меня преследует уже всегда. Он ведь ничего не обрабатывает.        Алая водица окровавливает мои штаны, что и без этого все грязные и разодранные. Я почти уверен, что вот-вот отключусь, но этого так и не произошло. И вот я начинаю чувствовать, как он протыкает мою нежную кожу иголкой и начинает зашивать открытую рану.