Семья

Последний вторник июля всегда знаменовался в Монде днем близких. Во всяком Мондштадском доме принято отмечать один из июльских дней в кругу семьи. И неважно кто ты и где: ни окрестности старого Мондштадта, ни кровь аристократа внутри тебя не могла заставить кого-либо пойти против устоявшихся ветром празднеств. Даже далекие путешественники стремились вернуться, в крайнем случае, послать весточку своим близким в канун празднества. И будучи в отъезде Шеймус не спешил нарушать традиции семьи. Читая послание отца, приглашенная на ужин к Фредерике, Барбара выглядит сконфуженно, но все же улыбается пробегаясь глазами по строчкам с рассказами о смешных ситуациях в ходе похода. Глава клана Гунхильдр только мотает головой, про себя проговаривая имя бывшего мужа, слыша нелепую часть истории. Но каково бы не было ее немного строгое проговаривание «Шеймус», ни от одного члена семьи не утаивались ее поднятые уголки губ. Ее глаза почти смеются, выдавая Фредерику вместе с мимическими морщинками. Улыбаясь более открыто, Джинн делает жест головой, предлагая юной диакониссе продолжить. И в ответ на кивок сестры Барбара с яркой улыбкой продолжает чтение письма, обращаясь от лица Шеймуса ко всем присутствующим с большей живостью. Пускай, законы, которые официально не признавали сидящих на одной веранде людей семьей, друг для друга они все еще были самыми близкими. Шеймус, все еще в привычной мере авантюриста заканчивает письмо пожеланиями для каждого, о чем Барбара говорит с теплотой. И поднимая взгляд ловит материнское преисполненное спокойствием и благодарностью лицо. В такие редкие моменты Джинн вспоминала, что ее семья не ограничивается одним человеком, и раскол, длившийся уже много лет, на некоторые часы словно исчезал, позволяя знакомым друг другу людям снова стать ближе. И Джинн чувствует себя рядом с семьей радостно. Но счастливое время проходит словно за секунды, когда Фредерика, глядя на часы предлагает проводить дочерей до конюшни, поскольку дела никто не отменял. Ни Джинн, ни Барбара не скажут ничего против. Хотя и по юному открытому взору было видно более яркое разочарование, старшая сестра чувствовала себя печальной не меньше. И только мягкое поглаживание плеч материнской рукой заставляет обоих почувствовать себя лучше. Фредерика кивает им обоим в своей манере не говоря ничего на прощение, но сестрам и так все понятно. И легкого жеста рукой для девушки было достаточно, чтобы понять — мама любит и гордится ими, пускай и не скажет это в лицо. Фредерика никогда не славилась многословием. Всю дорогу сестры не умолкают, особенно самая юная из них, но Джинн нравится слушать. Она не сбивает восхищенную диакониссу: смеется там, где положено, кивает — где необходимо, и с изумлением слушает хоровые партии сестры, которые Барбаре так хочется продемонстрировать. Хотя и самой Барбаре немного стыдно, что она болтала без остановки, но Джинн уверяет, что все было хорошо. Уже у ворот собора девушки застывают не желая расставаться, хотя бы еще немного поболтать друг с другом. Но монахини ждут один из главных голосов на репетицию, и Барбара снова ни за что просит прощения у сестры, говоря о занятом времени. На что в ответ Джинн сама извиняется. И обе по-своему чувствуют себя неловко, затем смеясь так по-доброму и по-семейному. Перед тем, как убежать младшая сестра берет слово со старшей, что та обязательно придет на выступление. И Джинн никак не может отказать — сделает все, чтобы посетить концерт Барбары. Они обнимаются скромно, как и принято в их семье. Махая на прощание Барбара Пегг скрывается за дверьми собора, и Джинн Гунхильдр пора возвращаться. Погода благоволит дню — такая же мягкая, с легким будоражащим ветром. Прежде чем вернуться в кабинет, Джинн решает прогуляться. И взор сам падает на самую вершину Мондштадта, где похоронены посланники Барбатоса. Когда Кэйа поворачивается, Дилюк едва заметно улыбается, словно стараясь убрать пелену грусти с лица. Этот день похож на его день рождения, Кэйа не может его судить за печальный вид. Редкие обрывки фраз заставляют обоих чувствовать себя ближе. Но даже у могилы отца эти двое не обходятся без колкостей, пускай и мелких. Не то, чтобы Дилюк не ожидал пересечься с Кэйа возле могилы Крепуса, но чувствовал себя более уязвлено чем в обычные дни. В какой-то степени опасения были безосновательны — потому что даже с его попытками отстранится от всего, вычеркнуть половину жизни не получится. И несмотря на конфуз и долгое молчание Дилюк впервые за долгое время чувствует себя хорошо, будто вытаскивая камни с груди. Они сами того не замечая вспоминают мелкие пакости и общие горести. В какой-то момент Дилюк даже смеется над шуткой брата громче обычного, и оба на кладбище, рядом с могилой, чувствуют себя в безопасности. Дилюк по-своему чувствует себя рядом с семьей. Но едва они находят общую нить, как Кэйа прощается, и Дилюк не останавливает его, хотя в глубине души немного хочется. Он кивает на прощание, обещая навестить Дилюка в баре в следующее воскресенье, но Дилюк едва ли успевает ответить, что в этот день не работает. Он только вздыхает, покачивая головой — кажется придется поменяться с Чарльзом. И когда он понимает взгляд, Кэйа исчезает за собором, и в лицо дует будоражащий ветер. Видя его Джинн не удивляется, только немного мешкается. Ей не хотелось мешать чьему-то уединению. Едва она думает пойти прочь, как ветер меняет свое направление, отправляя легко завязанную ленту в полет, заставляя хозяйку ловить ее на лету. Они встречаются глазами скоро, улыбаясь друг другу вместо приветствия. — Я не хотела мешать… — Все в порядке, — и ни слова больше никто не произнесет. Она кивнет на его приглашение подойти и с грустью взглянет на могильную плиту. Ему не надо разговоров, чтобы заметить на ее лице сочувствие. И кажется это единственный для него человек, чье сожаление он принимает. Вместо ответа Дилюк легонько коснется ее руки в перчатке, и Джинн ответит тем же. Просто стоя на вершине Мондштадта они сплетутся мизинцами, поднимая головы на расстилающийся пейзаж, где вечер захватывает небо своим алым светом. И Джинн закрывает глаза, наслаждаясь щекочущим ветром по коже, когда Дилюк выдыхает все накопившиеся эмоции. Семьи аристократов в Мондштадте всегда были по-своему сплочены. Отчего дружба между кланами не была чем-то необычным. Пускай, они еще сами не знают кто друг другу. Но оба по-своему чувствует себя рядом с семьей — будто всегда были близкими. И юный бард, окидывая взглядом каждый уголок города, улыбнется, напевая любимую мелодию на ладонях своего давно почившего друга.