В тишине

***

Российская империя (Михаил Федорович Романов) Французская империя (Нихель Бонапарт)

***

      Вечер опустился на Санкт-Петербург. На улице проходили редкие прохожие, стараясь лишнюю минуту не находится в переулках или в колодцах домов. Только дворники и убитые жизнью романтики решились сбить устоявшийся режим и полюбопытствовать, так ли красива луна в отражении воды. Изредка по чернеющему небу пролетали вороны со своим фирменным карканьем разрушая чуткий покой спящих. А в Санкт-Петербурге объявился самый нежданный гость.       Империя ещё не ведал, что его активно ищут. В тусклом свете пары подсвечников он ломал глаза за чтением. Вот он вновь перевернул страницу. Бумага противно зашуршала под холодными пальцами русского. Михаил вяло поёрзал в кресле, чтобы слегка размять плечи, что так устали держать как всегда прямую спину. Глаза его пробежались по первой строке, скучающе закрываясь. Нынче все дни Романова похожи, как один, и ещё не было ни мгновения когда мужчина, просто оглядываясь, не ловил чувство дежавю. И уши уже не заполняли сплетни и музыка придворных музыкантов. Всё больше Российская империя находил мир черствым и противным. Осень, она такая. Постепенно высасывает душу, как диментр. Высушиваются глаза до чёрных впадин и радость ускользает, как песок сквозь пальцы, на прощанье оставляя только неприятную, колкую грязь на руках.       Мужчина положил книгу на колено. Его сильно интересует кое-что — даже больше не само это, а причиной чего оно может стать. Нельс… упертый, как баран. Но за многие годы торговли они вдвоём, считай, слиплись. После этого союза даже было обидно наблюдать за попытками Британии чем-то заменить товары, что поставлял РИ. И как же приятно было читать его письма, в которых он извиняется и предлагает снова начать торговлю. Нет, это не мольбы о прощении. Скорее колкие, как спицы, и притворно вежливые изъяснения, от чего именно Михаил вернётся в Антифранцузкую коалицию. Легко после такого поддаться и так сильному соблазну, не так ли?       Мысли заполняли голову, кабинет Российской империи становился всё темнее. Он прикрыл глаза откинувшись на спину. Воцарилась тишина и тьма. Такая пустая и приятная: ничего не давило на переполненый разум. Тревога отступила, разжав когтистые лапы и сползая по полу под мебель, растворяясь в стенах. В лёгких — сырость, за которую Романов так полюбил свою молодую столицу. Северные ветра и дожди — вовсе не ужас и кошмар, а вполне природный бальзам для души. Бледные ладони с красными костяшками, плавно и тихо легли на подлокотник, бархатная обивка только тихо пошуршала, что, впрочем, никто не услышал. Михаилу хотелось, чтобы этот момент безмятежного покоя с ним кто-то разделил. Тот, кто так же чем-то влюблённо заморожен, пусть это будет сам Романов. Империи это бы только прильстило. Этот человек, возможно, был бы встревожен пустым молчанием, и его дыхание бы перебивалось, а от желания что-то сказать, противный ком застревал в его горле. Этим и прекрасна тишина с кем-то. Когда ты просто знаешь что это его ужасно трудно терпеть, но не тебе же мучиться от этого, значит и пережить можно.       А что за гость? Нежданно в Петербурге объявился Первая империя. Он только мчится в карете к Дворцу. Корабль прибыл в порт и после стольких дней постоянных штормов и качаний, и Нихель, так и не успев отдохнуть, начал судорожно искать экипаж, который в самое ближайшее время его бы донёс до Зимнего. Парень спешил, наконец, за столько времени увидеть Российскую империю. На письма нет ответа — быть может, они не дошли? Потерялись, затонули, может ответ где-то потеряли — кто знает?       Империя ехал, мимо проносились высокие дома, лавочки, кафе. Масляные фонари слабо освещали улицы. В карете было морозно, даже наверное холодно от сильного ветра. Нихель сжался в углу кареты, укутавшись в свою прохладную шинель. Щеки юноши обморозились и покраснели. Светлые кудри намокли и слиплись. Скорее бы добраться. Романов, скорее всего, даже на порог не явится. На родине, во время отъезда, тоже было не сладко, но в Париже не так влажно, как здесь. В окне проносилась набережная Невы, и её темная полоска, одетая в гранит, рассказывает, что не долго ещё ждать. А пока француз смятенно размышлял о том, с чем едет. Уже больше года он и Михаил находятся в странных отношениях. Казалось бы, друзья не более, но в воздухе летал аромат чего-то большего, слишком сладкий и пряный вкус. А он уже не мог скрыть свои чувства, такие давние, и невыносимо болезненные, от своей невзаимности. Они оба сишком горды, и Россия понимает и чувствует. По крайней мере Французская империя в это верит. А почему зная, что не получит отказ он не говорит первым? Может это невзаимно или он не хочет связываться с ФИ. У Нихеля слишком плохая репутация и характер, чтобы претендовать на место в сердце империи. Но с другой стороны он это заслуживает, заслуживает получить свой приз из числа прочих регалий победоностного красавца. Каким бы Российская империя не был сухим, он не слеп. ФИ хихикнул и улыбнулся. Да, сегодня он точно получит, что хочет. Тогда империя точно будет уделять ему больше внимания, которое ему так не достаёт. Только златоглазый брюнет смог удовлетворить самые минимальные потребности француза во внимании и общении, но нужно больше. Хочется раствориться в этом человеке, пропасть без вести в этой любви.       Вдруг карета резко остановилась. Молодой человек аж подрыгнул на месте от такого. Немой извозчик спрыгнул с места и открыл юноше дверь. Он быстренько вышел и, кивнув калеке, направился ко двору. Нихеля не хотели пропустить, но через полчаса уговоров и объяснений его пропустили во дворец, чтобы там уже ждать аудиенции.       Ри в то время потревожил стук в дверь. Два робких удара разрушили тишину, в которой он медленно засыпал.       — Да, кто меня беспокоит? — громко сказал империя повернувшись к двери. Из-за неё показался секретарь лет 35.       — Вас желает видеть...— его перебили два громких хлопка.       — Я никого не хочу видеть и ни чьи доклады слушать не буду.       — Но государь, он иностранец.       — Угу, пусть едет домой. Я не желаю никого слушать — голос империи начал звучать раздражённо и грубо, — передавайте ему привет.       — Но он говорит, что ваш гость, — привёл аргумент мужчина с какой-то призрачной надеждой, что его послушают.       — Я никого не жду, можете его справедливо выгнать за враньё.       — Он представился фамилией Бонапарт — уже спокойно добавил дворецкий.       В эту секунду Ри затих. Он уже понимает, кто и зачем пожаловал. По спине пробежали мурашки. Он тихо встал с кресла. Дворецкий, уже на ватных ногах, отходил в коридор, зная нрав Российской империи.       — А имя? —спросил Михаил.       — Нихель, ваша светлость, — ответил дворецкий.       — Передай, что я спущусь в течение 5-10 минут.       Дворецкий кивнул головой и вышел.       Михаил нервно вздохнул. Неужели на него всё-таки настучали? Он не читал письма от ФИ уже пару месяцев — они так и лежали в его комоде пыльной стопочкой. Он подошёл к нему и открыл ящичек с посланиями. Романов пока старался оставаться спокойным. Ещё рано делать выводы по поводу нежданного приезда его французского друга. Может не связь с Британией послужила визитом. Мужчина достал из ящика пару конвертов. Последнему всего-то несколько недель и на нем ещё не скопилось много пыли. Он подошёл к столу и взял маленький ножечек. Срезал печать и раскрыл конверт, Михаил достал письмо. «О мой милый царственный друг! Я всерьёз беспокоюсь о том, что Вы мне не пишете! Я надеюсь, что с Вами всё хорошо. Если я Вас чем-то задел и вы не хотите разговаривать, дайте мне шанс и хотя бы скажите что я сделал не так.       Как Вы себя чувствуете? Как Ваши дела? Очень тоскливо без вас. Простите если помешаю, но скорее всего приеду где-то в ноябре, мне есть что вам рассказать и о чем поговорить. Мне бесконечно скучно. У нас холодно и дождливо, но даже в такое время я не могу спокойно сидеть дома (Вы, должно быть, знаете почему). Недавно заболел: ужасно гудит голова и заложен нос. Так ещё и от вас вестей нет. Прошу ответьте и ждите. Нихель Бонапарт. 12.09.1807.»       Империя выдохнул. Ожидания себя не оправдали, но что он имеет ввиду под «поговорить»? В принципе ничего не указывает на то, что на РИ у француза есть претензии. Он спрятал письмо обратно и вышел. Это же «друг» — его не оскорбит то, что он не в мундире увешанный орденами. Романов прошёл по коридору к лестнице. Внизу его уже ждут.       Мужчину встретил приятной наружности юноша, на вид лет 20. Мокрые, медовые кудряшки ещё больше вились. Даже со ступенек была сильно заметна их разница в росте. Бедняга замёрз и промок, отчего очень зол на Романова. Как мило.       — Где вы только ходите? — отозвался француз, угрюмо скрестив руки на груди и смотря на Михаила.       — Простите, но я же не бездельник — у меня были причины, — он улыбался, стоя совсем рядом со своим гостем.       — Уж надеюсь.       РИ по дружески приобнял Нихеля за плечи. Французская империя почти сразу успокоился и робко приобнял русского в ответ. Он уже сомневался в том стоит ли ему правда говорить о чувствах. Вдруг это испортит их отношения и лишит его даже таких малых жестов внимания.       — Вы весь мокрый! — воскликнул Россия отпрянув от него — пойдём же скорее, пока не простыли.       Мужчина взял Францию за плечи и повёл вверх по лестнице. ФИ чувствовал всё большую растерянность и неловкость от прикосновений Михаила. Что это вообще может значить? Это менталитет, привычка, знаки внимания? Они дошли до второго этажа и РИ отпустил плечи Нихеля.       — Впервые у Вас. И куда мы? — спросил Бонапарт.              — У меня отогреетесь, пока Вам комнату подготовят. А недолго ли вы?       — Думаю, на пару недель задержусь. Извините за наглость, — рядом с Романовым, который так приветливо ему улыбается, стало как-то теплее. ФИ слегка улыбался, думая, что его раскроют.       — О, нисколько, друг мой! Вы же знаете, как я рад Вам. Вы можете всегда положиться на меня, если вам понадобится крыша над головой, — Российская империя сейчас говорил искренне — француз правда мог у него просить помощи. Как он может отказать столь миловидному молодому человеку?       — Рад слышать!       Они уже подошли к покоям хозяина дворца. Михаил вытащил большой, железный ключ, местами протертый до блезка и явно тяжёлый. Он вставил ключ в замок и прокрутил двумя руками, ногой оперевшись в саму дверь. Послышалось два щелчка. Мужчина запустил француза к себе. Тот быстро переступил порог и встал где-то по середине покоев. Они представляли собой широкую комнату, неплохо обставленую, но не нагруженную вещами и мебелью. Стены с голубыми обоями, изящная резьба на потолке, всего пару шкафов и небольшой журнальный столик в углу, вокруг которого стояла пара стульев. И конечно, большая и мягкая кровать с дорогим постельным бельём, прямо блестящая позолотой. Ри знает себе цену, правда, как часто он ложился на эту кровать за последнее время? В спальне он пребывает сравнительно реже, чем в каких-то других выделенных ему комнатах дворца — тут нет ничего, что не стоит видеть. Французская империя оглядывался — это выглядит не так роскошно, что обычно из себя представляют спальни монархов. Хотя возможно только он, как сорока, стащил в своё гнездо всё золото мира и лично забирал ткани с шёлкового пути, ибо надо как-то наслаждаться жизнью. А Романов мог в свои года уже испытывать рвотный рефлекс, видя пафос и излишки лоска, а может просто эта комната — нелюбимый ребёнок.       — Так отчего вы мне не отвечали, Михаил?— спросил Бонапарт, прерывая тишину, —Вы их читали?       — Я же говорил, что не бездельник — я был занят, но читал некоторые, а потом всё забывал ответить. Какие-то терялись, недавно так было, что стол от бумаг ломился, — протараторил шатен, подойдя к другу, — Вы промокли. Можете раздеться и взять с кровати плед.       — Вы не читали последнее, да? — француз не охотно снимал жилет. Благо шинель уже забрали.       — Не припоминаю если честно, а что там было?       — Я писал, что хотел приехать.       — Да, я не читал... — мужчина присел на стул около маленького журнального столика и смотрел на разочарованного Нихеля, думающего куда бы деть свои вещи, — можете положить на стол или повесить на ручку шкафа или двери. Обычно я здесь только сплю, по этому всё забываю поставить вешалку для гостей.       — А? Спасибо, — он положил свою жилетку на столик и сел на против Михаила.       — Ну так зачем Вы пожаловали, Нихель? —спросил РИ, кладя локти на стол и внимательно вглядываясь в голубые глаза француза. Тот отвёл их в сторону — как это было печально! — а ведь они правда красивы. Французская империя не выдерживал и минуты зрительного контакта с возлюбленным — на фоне его холода к нему это было слишком смущающе. — Ну, Вы не отвечали, достаточно долго. И я       подумал, что Вы не хотите со мной говорить. Может, мы бы могли это уладить, если бы были рядом. А тут так оказалось, я прошу прощения... — натянуто отвечал ФИ. Юноша, может, и сам осознает, что это было глупо. Французу было ужасно стыдно, он искал точку на которую можно было бы заострить внимание.       Михаила сильно позабавило такое волнение на лице Нихеля. Это выглядит очень мило. Но странно. Таким он француза ещё не видел, перед ним открывается что-то новое. Теперь и русский сидел и в тишине размышлял. Такое открытие вызвало в нём странное чувство, как будто противочущее его природе и манере. Под сердцем легко кольнуло, как только он попал взглядом в лазурные глаза француза. Как будто две светящиеся бусинки. Поразительно. В потёмках они казались такими приятными и светлыми. Романов уже не видел смятения. Он не различал эмоции, его сейчас не интересует что происходит вокруг и что этот симпатичный парень уже пару раз спросил о том, что он хочет.       Только щелчок пальцев привёл русского в чувства. Его вырвали из приятного сна — но как возможно злиться на столь интересного человека?       — Простите, — он прокашлялся в кулак и снова золотыми глазами осматривал гостя, — Я... слегка задумался, — голос казался или напуганным или сонным. Было не понятно, что это интонация могла значить.       Уже и Французской империи сделалось дурно. Чем больше он тянул, тем больше время давило на него и сводило с ума. Всё не должно быть для него таким простым, как иногда ему кажется. Не всем на свете можно овладеть. Но всё можно потерять. Верно? А что бы сказала его семья? Он не был гордостью родителей и в жизни ей бы не стал, но это прямо сейчас было слишком важно. Он искал поводы этого не делать, отсрочить момент. Но ведь не обязательно знать мнение мёртвых о своих чувствах, да и кого бы он не выбрал, это не было бы одобрено. За чем тогда об этом думать? А если он лишится империи? Эти чувства с большей вероятностью невзаимны, и попытка только испортит их отношения. Российской империи станет противно от него, и он уйдёт, а может ещё и расскажет всем о его позоре.       Он слышал тяжёлое дыхание старшего, и их общая неловкость только сильнее давила. Это прекрасное, слегка рассеяное лицо мужчины, казалось ещё милее с каждой минутой раздумий.       — Я понял вас... — сухо ответил Бонапарт спустя пару минут. Повисла, давящая на уши, полная тишина.       Они, вглядываясь друг в друга, находили в себе новое очарование. Вспоминали, что чувствовали раньше. Это было что-то томительное и вязкое. Пока глубоким вздохом Нихель не перебил тишину. Михаил сразу же удивлённо посмотрел на него, будто бы ребёнок чем-то очень напуган. Молчать было больше нельзя.       — Прошу, обещайте, что даже если Вы услышите что-то ужасное для себя, Вы не уйдёте и будете молчать! — проговорил ФИ, так что Романову приходилось переспросить.       — Простите. Но к чему это? — с удивлением и предвкушением отозвался русский.       — Обещайте!       — Но я не могу так... — он не успел договорить, как Нихель повторил.       — Обещайте, прошу, просто обещайте.       — Допустим? — с сомнением сказал русский.       – Нет! Скажите «Я Обещаю».       — Ладно, я обещаю, что останусь с вами и буду молчать.       На секунду он умолк. И под строгий взгляд Романова он начинает говорить.       — Знаете, я долго отрицал это. Тихо смотрел и молчал, боясь заикнуться о чём-то таком. И всё, что я мог себе позволить, это смотреть на Вас и мечтать о своём. О том, что Вы были бы рядом, и у вас бы нашлись для меня те же чувства, что я испытываю сейчас, — Ри всколыхнулся, но не стал его перебивать, — я боролся с этим странным чувством — Вы и в душе представить не сможете, какие мысли меня посещали! Как я себя ненавидел и корил за них, и каким я был мерзким для себя. Боюсь, что сказав это Вам, я и для вас стану таким. Поймите меня! У меня почти нет никого, и не было до этого, а Вы... Вы для меня что-то новое. Вас все так уважали, и Вы были так милы ко мне все те разы, что нам удавалось видеться. Даже в периоды постоянных конфликтов и войн я как будто тонул в этом доверии. И вот, я не могу представить кого-то ближе вас, —Российская империя уже медленно понял, свом затуманеным шоком мозгом к чему ведёт француз. Французская империя резко встал и сделал пару быстрых шагов к возлюбленному. Ри, как по инерции, подорвался вслед за ним, но наоборот отошёл от своего обожателя. В глубине него бурлили такие же чувства, будто пробудили спящий вулкан, но страх перед этими чувствами был на шаг впереди, — Ну послушайте же! Я уже не мог утаивать от Вас это. Я хотел, чтобы Вы сделали первый шаг и ждал, ждал и не находил взаимности, как и со всеми теми, кого я когда-то любил. Сейчас я просто хочу хотя бы озвучить эти чувства и ничего более. Я люблю Вас!       РИ не знал,ткак на это реагировать. Вроде всё время, что он жил, это было проще. А сейчас он так обескуражен каким-то мальчишкой. Да, молодым юношей, что может и то, что чувствует, не понимает. Романов сделал ещё один шаг назад. Он ожидал, что сделает ФИ. Может, это и окажется простой шуткой. В таком случае Нихель Бонапарт очень хороший актёр. Но лицо блондина... Он без слов вопрошал, ожидая ответа. Не удержавшись на месте, пылкий юноша бегом подошёл к Романову. А тот стоял, не смея по шевелиться пока чужие руки не схватили его за щеки и не притянули к себе. ПФИ увлёк империю в глубокий поцелуй. Их уста сомкнулись, РИ сначала не отвечал, старался вырваться, но внутри всё кипело и желало поддаться молодому человеку. Так же как и он раствориться в этом поцелуе. Он незаметно для себя приобнял парня за талию и притянул к себе. Нихель уж точно не был против. Француз отстранился первым и смотрел на РИ, ожидая ответа. Тревожная тишина повисла над ними. И в этой тишине тихо прозвучало. —Я вас тоже люблю..