Эрвин

— Какой милый, капитан! А как же его звать? — весело улыбалась соседка, Сара, сюсюкая мальчика и предлагая ему пирожки из плетеной корзины. Леви молчал. Зачем-то поднял взгляд на небо. Ощутил невыносимую тяжесть век. И сказал: — Эрвин. А еще Изабель, Фарлан, Ханджи, Петра, Эрд, Оруо, Гюнтер, Саша, Майк, Нанаба, Кенни и Кушель, как маму. Но в целом — Эрвин. Сара удивленно захлопала прозрачными глазами, неуверенно улыбаясь. — Как нашего командора?.. Леви на секунду стало нехорошо. От идиотского выражения лица женщины, от больших непонимающих глаз пацана, от неосторожной фразы, звучавшей так, как будто Эрвин Смит был еще жив. Леви тронул мальчика за плечо, побуждая идти за ним, и развернул коляску, спешно, насколько это было возможно, удаляясь к дому. Эрви часто заморгал, посмотрел то на Сару, то на Леви, быстро кивнул женщине и убежал за ним, отчего-то вжав голову в плечи. Остальной день прошел как обычно, если не брать в расчет молчание Леви и неестественную твердость, даже тяжесть в его жестах. Он будто был не в силах согнуться и опустить голову. Рывками передвигал коляску, отчаянно грохоча, и пересаживался с нее на кресло так грузно, что оно сдвигалась на пару сантиметров. Ставил стакан так, что тот чуть не ломался и, главное, куда бы ни направлялся, не сводил взгляда с Эрви. Угнетающего, словно в чем-то уличающего, чем вводил его в состояние, схожее с неконтролируемой паникой. Эрви хотелось выброситься в окно с самой крыши. Запрятаться в темный угол и никогда не выходить, чтобы случайно не нарваться. Таким мальчик его еще не видел. Молчащим из страха сказать слишком много? Не опускавшим голову, чтобы ненароком не пролить слезы? Эрви не знал, что ему делать и может ли он как-то помочь. Да и надо ли трогать взрослого в таком настроении. Он был робок, если дело касалось людей много старше, никогда не вставлял поперек слова, и сейчас так растерялся от страха и вместе с тем чувства стыда за трусость, что даже не мог расплакаться. Он трогал горло. Хлопал себя по груди, не в силах полноценно вздохнуть. Леви покатил за дровами, хотя дома их было достаточно, чтобы не задумываться об обогреве еще неделю. Ему нужен был повод уйти из дома для самого себя. Если бы он не сделал этого — мало ли, что могло случиться. Либо он выломал бы окно, насмерть испугав Эрви, либо на него же сорвался неизвестно за что. На Леви снова накатило. То чувство внутренней паники, приглушенной вынужденным спокойствием, выношенным за многие годы внутри. Он не давал себе спуску. Не плакал. Это знание, что он выстоит, что вынесет все, что ему посылает судьба, даже как-то обнадеживала. Но почему так все иссушилось внутри, прожглось и пропиталось пылью без какого-то намека на восстановление — он не знал. Не хотел знать. Старался не думать. Не думать о том, что просыпался ночью, зажимая невидимые мечи в руках, что отсутствие пальцев и бесполезность ног ужасно раздражало до сих пор, что он пережил всех своих близких и что Эрвин до сих пор ему снился и требовал «отдать свое сердце». Иногда хотелось подъехать к обрыву, всмотреться в бушующие воды, обреченные биться о скалы, приподняться на руках, податься вперед, - и отпустить. Иногда находило: зачем было с таким животным ужасом бояться смерти, если после победы над главной угрозой ты сам не прочь опутать мыслями о ней свое сознание. Тогда Леви интересовало: хоть что-то в его жизни было правильно? Потому что он не видел результата. Он не умел, как Эрвин, оглядывать человечество, чтобы улыбнуться себе и признать: тут я приложил руку. Ему нужно было и свое крошечное счастье, которое он, возможно, мог бы заслужить за столько лет. Но Эрвин умел смотреть на вещи столь обширно. И умер. Леви расслабил плечо с тяжелой сумкой. Она сползла вниз, дрова покатились по склону, но Леви уже было все равно. Вспомнилось, о чем он говорил с Эрвином за несколько дней до очередной вылазки: они оба хотели отвлечься, немного выпили и не переставали разговаривать. Обо всем. Такое случалось нечасто. Обычно их разговор шел о дальнейших планах, солдатах и титанах. Тогда же Леви, не пьяный, но более открытый в обществе Эрвина, проговорился о чайной, мелкой примитивной мечте. Так, без надежд, как есть. Он думал, что Эрвин проигнорирует: как можно говорить с ним о столь незначительных вещах? Но он, напротив, поддержал и даже план обрисовал. Выгодное расположение, цены, благоустройство. И слабо улыбался, сверкая глазами. Леви даже не слушал. Смотрел. И был, кажется, немного счастлив. То, чем для него являлся Эрвин Смит, описать сложно. Возможно, всем. А, может, он был даже больше, чем все. Сейчас остался маленький бесфамильный Эрвин, на своего тезку совершенно непохожий. Черноволосый, темноглазый, с аккуратным носом, да и характер был другим. Он не был заменой. Скорее, необходимостью. Возможно, Леви чувствовал внутреннее желание к кому-то привязаться, когда позволил бродяжке остаться в его доме. Он всегда умел привызываться. Жалел ли? Леви покатил к дому, не обращая внимания на окликнувшую его Сару. Резко раскрыл дверь. Увидел Эрви, сидящего в кресле и опустившего голову на колени. Покачнулся, поспешно беря себя в руки, приблизился к нему и сгреб в объятия. Конечно, Эрвин имел в виду не это во сне, веля отдать сердце. Конечно, он почти никогда не рассматривал частные случаи. Особенно такие, как сейчас. Он говорил о человечестве, обо всем мире. Но Леви точно знал, что Эрвин будет не против, если он отдаст сердце еще одному.