2
4 марта 2024 г., 00:24
«A heavy burden of choice On my deepening mind My eyes are wide from both Fear and from wonder I see my way but I’m lost In this straight labyrinth I’m drowning in paradox...»
— Можешь кое-что сделать для меня? — Сугуру, научись уже сразу излагать мысль, а не порциями ее доносить лишь после моих расспросов. Они сидели в самолете и с минуту на минуту должны были покинуть город, отправляясь в свое спонтанное***
Полет протекал спокойно. Никто долгое время не решался первым отпустить руку другого, ровно как и заговорить, пока Гето все-таки не достал из одного из своих многочисленных карманов плеер с наушниками, протянув один из вкладышей Сатору в молчаливом жесте. Тот принял его без лишних вопросов, а Сугуру отправился на поиски тех треков, которые нравятся или гипотетически могут понравится Годжо. Их музыкальные вкусы пусть и пересекаются, но далеко не во всем: Сугуру предпочитает осмысленные тексты, ровные мелодии, превосходство минорного звучания над мажорным, в то время как Сатору любит энергичную, как и он сам, музыку и не обращает внимание на слова, полностью сконцентрировавшись на яркости самой мелодии. Но в тяге к чему-то, что сочетает в себе элементы попа и рока, сошлись оба, поэтому Сугуру без раздумий включает первую попавшуюся в плейлисте песню, соответствующую данной характеристике — How to Save a Life группы The Fray. К припеву даже Сатору вошел во вкус, о чем говорили его пальцы, постукивающие ровно в такт песне по пластику подлокотника. Сугуру в это же время, проклиная свои знания английского языка, старался уже в который раз за последние часы всеми силами, уровень которых стремился к нулевой отметке, сохранять спокойствие. Он и ранее прослушивал этот трек и хорошо его знал, но в сложившейся ситуации его текст обрел для Гето куда больше смысла. Под звуки фортепиано, барабанов, гитары и мелодичного голоса вокалиста его мысли унесло в уже приближающееся с большой скоростью будущее, где он оставляет Сатору без объяснений совершенно одного разбираться с новой реальностью, в которой его лучший друг положил начало очередной в истории человечества ветви геноцида. «Может, стоит все-таки объясниться? Может, признаться сейчас и умолять сбежать вместе? Нет, лучше уж сразу перед его глазами прострелить себе висок, ведь лучше потерять близкого человека так, чем знать, что он бросил тебя, обратившись преступником в бега... Хотя какая вообще разница? Он ни за что не смирится и не простит мне того, что я сделал. Просто сразу убьет, тут и думать нечего. Но ведь я обещал девочкам, что не брошу их и вернусь...», – Сугуру начал задыхаться от накатывающей паники, даже не заметив, что песня-триггер давно закончилась. Но закончилась не просто сама песня, плеер и вовсе уже успел перекочевать в руки Сатору и им же, по всей видимости, и был выключен. Сугуру медленно повернул голову в его сторону, даже не стараясь натянуть на лицо маску спокойствия: он уже собственноручно сдал себя с потрохами. – Даже спрашивать ничего не буду, потому что не выдержу очередного «со мной все в порядке», – на удивление в Сатору не было и доли злости; он говорил серьезно, но спокойно. – Но это вовсе не значит, что не спрошу потом. Сатору прервал голос, оповещающий о начале посадки, но и после продолжать свою речь не стал, отвернувшись к иллюминатору. Что-то нужно было придумать до того, как они останутся наедине, потому что Годжо ясно дал понять, что не потерпит лжи.***
Сбросив тяжелый портфель на кровать, Сатору первым делом потянулся к шторам, раздвигая их. Лучи недавно взошедшего солнца осветили просторную комнату гостиницы. Мебели здесь было немного: лишь две полутороспальные кровати, две тумбочки, один широкий шкаф, рабочий стол и два на вид мягких кресла. В одно из них и плюхнулся Годжо в ожидании Сугуру, который сразу после заселения заперся в ванной. С каждой прошедшей минутой в животе начинало все сильнее тянуть от волнения. Не получалось даже просчитать заранее варианты развития событий, потому что не было ни единого предположения, что ему скажет Сугуру. Но одно ясно как день: очередного вранья он ему не простит. – А я уж тебя заждался, – протянул с улыбкой Сатору сразу, как только из-за двери ванной показалась темная макушка. Лица не было видно из-за полотенца, которым Гето с усердием вытирал волосы. Не оставляя попытки выжать каждую каплю воды, он продолжал это действие всю короткую дорогу до кровати, куда сел прямо напротив Сатору. – И долго будешь прятаться? Сугуру оставил свои тщетные попытки отсрочить разговор, отложил полотенце на кровать и впервые с того момента, когда они еще были в самолете, посмотрел в глаза Сатору. – Вот, так-то лучше, – он закинул ногу на ногу и сомкнул руки на колене. – Я весь внимание. – Что ты конкретно хочешь услышать? – все – и голос, и вид Сугуру – говорило о том, как сильно он изнурен. – Все, что ты захочешь мне рассказать. Сложившаяся картина выглядела со стороны так, словно провинившийся ребенок сидит перед надменным родителем и судорожно ищет оправдания своему проступку. – Сатору, прошу. Почему тебе это так нужно? – он скривился, ведь понимал, что зашел в тупик, надежды выбраться из которого совсем не осталось. – Ты сейчас серьезно? Я, как идиот, бегаю тут за ним, что-то пытаюсь узнать и дать понять, что я здесь, я рядом. А меня отшвыривают, как хлам ненужный. Это уже даже за гранью максимума моих терпения и понимания. – Я никогда тебя не «отшвыривал». И уж точно не давал повода думать, что ты «ненужный хлам». Ты сам прекрасно знаешь, что это не так, – Сугуру осознавал, что сам во всем виноват, но начинал злиться, не в силах совладать с собой. – Тогда как нужно понимать твою отстраненность? На тебя даже смотреть страшно: ты жутко исхудал, лицо белее простыни, в глазах – пустота и отрешенность. И при всем при этом у меня нет ни единой зацепки, чтобы понять, что с тобой случилось! – от накатившей волны раздражения Сатору вскочил с кресла, смотря теперь на собеседника с высоты своего роста. Сугуру зло улыбнулся: – А тебе будто не насрать. Ты лишь смотришь на всех сверху вниз, как и сейчас на меня, и дальше своего носа ни черта не видишь, только бахвалясь направо и налево, – сразу после выплюнутого яда он пожалел о том, что вовремя не ударил себя или не откусил язык. Лицо в мгновение ока стало еще бледнее, что ранее казалось невозможным, и выражало испуг. В голове за какие-то секунды пронеслась сотня мыслей, и каждая первая была исключительно о сожалении: что просто молча не ушел прошлой ночью; что имел совесть прийти к Сатору; что лгал, лжет, и будет лгать; что заставляет за себя переживать единственного дорогого в этом мире человека, а после и вовсе говорит такие ужасные вещи, которые, по крайней мере в его отношении, далеки от истины. В глазах Сатору читалось удивление. Он то открывал рот, порываясь что-то сказать, то сразу закрывал. Стало горько и непонятно, чем он заслужил именно от Сугуру все это, ведь он, как ему казалось, всегда давал понять, что тот ему дорог, что он считает их равными. А теперь... Гето как ошпаренный подскочил со своего места, маленькими шагами пытаясь приблизиться к Годжо. – Сатору... я... Но Сатору лишь оттолкнул друга, заставив того упасть спиной на кровать, схватил портфель и большими шагами направился в сторону выхода из номера. Только коснувшись ручки двери, он ощутил, как со спины его крепко обняли, сомкнув на животе замок из пальцев. – Прости... прости меня, Сатору... умоляю, – Сугуру содрогался в рыданиях, в то время как Годжо застыл, ощущая лишь, как мокнет кофта на плече от чужих слез. – Пожалуйста, прости, я... я не хотел... не хотел это говорить... я так не думаю... я... я ведь... люблю... господи, я правда так не думаю, Сатору, прости меня, пожалуйста... Только не уходи... молю тебя, не уходи... Казалось, этому нет ни конца ни края. Сугуру пытался воззвать к своему самообладанию, но его мольбы были проигнорированы, и все, что ему оставалось, позорно рыдать на чужом плече. Спустя, кажется, несколько часов, хотя на деле и десяти минут не прошло, признаки жизни подал Сатору. Первым делом он попытался расцепить чужие руки на животе, но Сугуру отчаянно сопротивлялся, будучи убежденным в том, что если он отпустит, то всему придет конец. И все же, ослабший от усталости и рыданий, Гето не смог долго сопротивляться. Не поднимая головы, он ощутил холод от того, что Сатору отстранился. Паника и плач непроизвольно обрушились с новой силой, как бы не старался себя остановить, и он крепко зажмурил глаза, лишь бы не видеть, как Годжо уходит. С грохотом падает портфель, а Сугуру снова ощущает тепло от того, что его обнимают. Чувствует нежные поглаживания по затылку, слышит над ухом утешающий шепот, но почему-то не может разобрать ни единого слова. Слезы нескончаемым потоком текут по щекам, сопровождаемые громкими судорожными вздохами.***
Истерика, подходящая к своему логическому завершению, начала планомерно уступать место рассудку, и Сугуру решился поднять голову и открыть слипшиеся от соленых слез глаза. Перед ним предстало до смерти напуганное лицо Сатору. Прочистив горло, он хотел было что-то сказать, но его опередили: – Как же ты меня напугал, – светло-голубые глаза источали столько нежности, хоть и смешанной с беспокойством, что Гето не понимал, чем такой взгляд заслужил. – Я... ты... ты ведь... не злишься? – от всеобъемлющего чувства стыда он снова опустил глаза, несмотря на желание никогда не отрываться от голубых напротив. – Посмотри на меня, – Сатору взял его лицо в руки и прижался своим лбом к его. – Я никогда не злился на тебя. Не злюсь и сейчас. На кого угодно, но только не на тебя, – Сугуру попытался найти подвох в чужих глазах, но его не было. Годжо определенно единственный в этой комнате, кто точно не лжет. Должно быть, Гето все-таки еще неокончательно пришел в рассудок. Потому что как еще иначе можно объяснить то, что он впивается в губы напротив своими, даже не потрудившись задуматься о последствиях своего отчаянного порыва. Так же резко, как он начал этот поцелуй, он его сам же и разрывает, создавая расстояние в пару шагов между ними. – Прости, – и вот в глазах снова один лишь испуг. – Я не хотел эт... – А я хотел, – обрывает его Сатору, не дав снова погрязнуть в сожалениях. – Что? – Сугуру засомневался в своей способности правильно обрабатывать слуховую информацию. Он либо где-то потерял частицу «не» в этом процессе, либо... – Мне стоит громче сказать? Хорошо, это я могу устроить. Сугуру вконец перестал что-либо понимать в происходящем, параллельно начиная сомневаться в его реальности вовсе, а лицо Сатору тем временем украсила хитрющая, от одного уха до другого, но искренняя улыбка. Он зачем-то размялся, глубоко вдохнул, а после прокричал настолько громко, насколько позволяли голосовые связки: – Я хотел поцеловать Гето Сугуру! А этот дурак делает вид, что ничего не понимает! Хотя он са... – Сугуру, выйдя из ступора, рванул к нему и накрыл рот ладонью, пока тот не продолжил посвящать всех постояльцев в подробности своих предпочтений и желаний, однако был за эту же ладонь нагло укушен. – Эй, ты чего творишь? – он стал потирать краснеющее место укуса, параллельно ожидая, что все, произнесенное ранее, вот-вот обернется в шутку. Но вместо ответа услышал лишь заливистый смех. Смотря на Сатору, так искренне смеющегося, он не смог и сам сдержать улыбки, а у Годжо, заметившего это, наконец-то отлегло от души – значит, не зря принес в жертву покой других жильцов.***
– И все же. То, что ты тут выкрикивал истошно, – это ведь неправда? Парни лежали на кровати лицом друг к другу, укрывшись тяжелым теплым одеялом, которое щедро одаривало своим теплом озябшие от пережитого стресса тела. Тишина лишь изредка прерывалась редким щебетанием птиц, доносившимся со стороны приоткрытого балкона. Все же хорошее место выбрал Сугуру: до оживленных улиц и автомобильных дорог было слишком далеко, чтобы тишину и умиротворение могло что-то нарушить. – Не знаю. Совру, если скажу, что я об этом особо задумывался ранее. Просто в моменте это показалось мне... чем-то правильным, наверное? – И тебе не мерзко? В смысле, я не думаю, что я в твоем вкусе или что-то такое. – Любопытно, с чего ты сделал такой вывод. Если уж на то пошло, я всегда считал тебя красивым. Хотя сейчас ты и впрямь выглядишь стремно. – А... Эм. Спасибо? Сатору усмехнулся и перевернулся на спину, уставившись в потолок. – Такое ощущение странное. Словно все наконец-то встало на свои места. – А раньше не было такого? – Что ты имеешь в виду? – Сатору повернул голову в сторону Сугуру, всматриваясь в умиротворение в его глазах. – Ты правда вообще ничего не помнишь? – Да о чем ты? – Значит, действительно не помнишь. – Знаешь, я как-то читал о цуруси, и в теории эта пытка очень действенная. Хочешь проверить на практике? – то, что Сугуру мастер поддерживать интригу, начинало раздражать. – И на кой тебе пытки? Ты одним только состряпанным на скорую руку Фиолетовым можешь обратить меня в ничто, – Гето как-то неуместно для своей фразы пьяно улыбался. – Сугуру-у-у. Не беси. – Ладно, ладно. Мы же не раз собирались у тебя, проверяя себя на прочность напитками разной степени крепости? Ну и как-то так получалось, когда градус алкоголя превышал разумные значения, что Сёко выходила из строя первой, а мы с тобой по итогу оставались вдвоем и... – Не-е-е-т, – протянул Сатору, пряча лицо в ладонях и не желая дослушивать. – Только не говори, что мы переспали, а я этого даже не помню. – Что? Нет! Дурень, нет, конечно! – тело Сугуру прошибло волной жара, а щеки и кончики ушей покраснели так, словно их коснулась раскаленная кочерга. – Так далеко мы не заходили. – Фух, и на том спасибо, – в глазах Годжо заплясали смешинки, пока он, оторвав с облегченным выдохом руки от лица, любовался видом смущенного друга. – И... сколько раз это происходило? – Как-то не догадался в календаре отмечать каждый такой инцидент, знаешь ли. Но, вроде, началось все на втором курсе, – Сугуру всерьез задумался в попытке вспомнить, когда же это произошло в первый раз. – Прости меня, – Сатору был абсолютно искренен. – Чего? За что я должен тебя прощать? – Я не помню всего... этого. Даже неловко как-то, что ты один это нес в себе, пока я даже не догадывался. Мне бы хотелось помнить. Это ведь... важно? – Возможно. Не знаю. Поставив диалог на паузу, они лежали молча, думая каждый о своем, пока Сугуру не прервал молчаливую идиллию: – Можно... можно тебя сейчас поцеловать? – Дурак ты, Сугуру. После всего теперь еще собираешься разрешения просить? Да и неромантично это как-то, – Сатору подвинулся ближе к Гето с легкой улыбкой на лице, что определенно означало согласие, в ожидании действий со стороны инициатора. – Будто ты что-то в романтике смыслишь, – думать долго Сугуру не стал и, сократив оставшиеся пару сантиметров между ними, коснулся губ Сатору своими. Этот поцелуй, как и мимолетный предыдущий, совсем не был похож на те пьяные, мокрые и развязные, что были у них раньше. От этого еще больше сжимался тугой ком внизу живота. Столько нежности и осторожности между ними прежде не было. Хотелось только остаться в этом моменте как можно дольше, чтобы впитать в себя весь вкус сладких от сумасшедшего количества съеденного сладкого губ. И ведь Сугуру не особенно любил конфеты, шоколад и прочее, но с таким старанием и энтузиазмом изучал чужой рот, словно собирая с удовольствием каждую отдельную крупицу сахара с губ, языка, зубов, рискуя впасть в сахарную кому. – Мне кажется, нам все-таки стоит хоть немного поспать, – Сатору нехотя отлип от Сугуру. – Да, думаю, стоит. Мне... уйти на свою кровать? – А ты хочешь? – Совсем не хочу, честно говоря. – Тогда лежи и не выпендривайся, – Сатору без лишних церемоний устроился поудобнее на плече Сугуру и закинул на него свою тощую ногу. От совершенно новых, не виданных ранее чувств распирало всю грудную клетку, а сердце норовило сбежать – так сильно оно билось. Ничего за пределами этой небольшой кровати уже не существовало, а весь тяжелый груз с плеч, что Сугуру так долго нес, попросту испарился. На душе вовсю цвела весна, прогнав морозную зиму, а улыбка так и не сошла с его губ, когда, разомлевший от тепла чужого тела, он начал погружаться в сон.«... I’m drowning in paradox»
