Трамвай №27

      Пол вагона слегка подрагивает под ногами, пока тот набирает ход.              – Рад приветствовать на маршруте! Я Арсений, – мужчина поправляет за ухо темную вьющуюся прядь, которая тут же выскальзывает обратно, и улыбается своими светлыми глазами. Антон всегда считал, что это просто литературное допущение, мол, глаза улыбаются, что за бред, улыбаются же губы. Но он смотрит и понимает, что сидящий на сидении перед ним Арсений действительно словно светится этой улыбкой прям изнутри. Губы ответно уползают в разные стороны.              – А вы кондуктор?              Трамвай старый, на таком наверняка еще в молодости каталась его мама, и одновременно очень знакомый. В нем красные пластиковые сидения, выкрашенные в бежевый стены, серые поручни лишь по одной стороне и пустые пластиковые слоты для рекламы над окнами. А еще здесь чисто, полосатый пол выглядит так, словно его мыли совсем недавно, а на окнах покачиваются ажурные занавески с рисунком из пышных цветов. Антон не удивится, если ему скажут, что на новогодние праздники здесь вешают гирлянды и дождик. В таких вагонах даже счастливые билетики наверняка попадаются в два раза чаще.              За окном туман такой плотный, что совершенно не видно, в какой части города они едут. Глаз периодически цепляется за нечеткие силуэты, но те стремительно исчезают, стоит в них только вглядеться. Что-то такое в телеге недавно мелькало: туман, смена температуры, глобальное потепление, вымирающие пчелы… Но почему-то все это не имеет значения, пока под ногами покачивается трамвайный вагончик, а привлекательный мужчина напротив жадно вглядывается ему в лицо.              – И кондуктор, и водитель, и даже трамвай, – коротко улыбается Арсений, а Антон непонимающе моргает. – Ну это не важно. Я здесь и сейчас, а ты?              – А я... И я?              – Ты не знаешь?              Завтра на работу, вот это он точно знает. Потому что на работу каждый день, с девяти до шести в будние дни, а иногда и в субботу тоже. Еще пять минут назад Антон бы сказал, что он уже пришел домой, разогрел ужин и включил на ноуте ютуб, потому что находиться наедине с собой в тишине совершенно невыносимо, но, очевидно, все было не так. Дурацкие однообразные дни сливаются в мешанину лиц, компьютеров, отчетов и поездов метро, путаются и отвлекают, а потом даже не помнишь, как шел к трамваю и ехал…              – Знаю, конечно, что за ерунда.              Куда ехал?              Вагон раскачивается чуть сильнее, и плотный туман за окном освещают неровные вспышки голубых искр, которые могли бы появиться от соприкосновения дуги с проводами. Антон вздрагивает, до рези в глазах вглядывается за окно, но туман ведёт себя совершенно не подозрительно, только смотрит в ответ с вежливым интересом.              Что?              С вежливым интересом на самом деле смотрит Арсений. Он будто слегка нервничает, хотя на лице непробиваемая маска спокойствия, словно Антон пришел на сеанс к психотерапевту – он пробовал, он знает. Но пальцы у Арсения суетливые, он постоянно то трогает края свитера, то прокручивает зачем-то пришитую пуговичку на рукаве, то крутит между собой сами пальцы – они у него длинные, узловатые, с недостертыми чернилами у ногтя, потому что он буквально только что пытался соскрести оставленное кем-то маркерное граффити.              Арсений следит за его взглядом и как-то растерянно улыбается.              – Шкодники, скажи? – Антон кивает, хотя на языке вертится более подходящее "долбоебы". – Но я не злюсь на них, конечно. Сложно злиться в такой ситуации, они же подростки чаще всего, это то, кто они есть. И вот он, такой подросток, привык ехать вечером в трамвае, смеяться с такими же друзьями и разрисовывать сиденья. Это его идентичность, – Арсений проводит рукой там, где уже стер надпись. – Обычно они пропадают уже к следующему рейсу, но эта держалась долго, я с ней уже пятый раз еду. Но не может оно длиться вечно, понимаешь? – Антон нихера не понимает, но на всякий случай опять кивает. – Когда-то нужно попрощаться.              Арсений смотрит на него достаточно долго, чтоб Антон успел разглядеть целый коктейль эмоций на его лице, но недостаточно, чтоб их полностью расшифровать – Арсений спохватывается, проводит ладонью по волосам, которые никак не хотят убираться за ухо, и вскакивает с места, легко пружиня на ногах в такт пошатывающемуся вагону.              – Когда я был в их возрасте, мне не хотелось разрисовывать сиденья в трамвае. Что, конечно же, не значит, что я был лучше их, – смеется он. – Нет, мне хотелось танцевать, представляешь? – Арсений грациозно поднимает руку вверх и отводит ее в сторону. Антон заворожено следит за плавными движениями. – Скользнуть вдоль пустых рядов, отражаясь в мутных стеклах вагона, увидеть ошалевший взгляд задремавшей было билетчицы… – Арсений делает поворот вокруг своей руки. Трамвай в этот момент вздрагивает, словно едет не по рельсам, а по кочкам, и он едва не теряет равновесие, хватается руками о спинки сидений и хохочет, – …слиться с трамваем в одно целое, понимаешь?              – Часть корабля – часть команды, да?              – С ума сойти, какой ты понятливый, – восхищается Арсений и порывается вперед, останавливаясь совсем близко к сидящему на одиночном месте Антону. Протягивает руку. – Станцуем?              От этого предложения даже слегка кружится голова. Антон не успевает улавливать поток мыслей собеседника, поэтому просто решает плыть по течению и не задавать лишних вопросов. Вполне нормальное предложение же, правда?              – Но я не умею. Отдавлю вам все ноги.              – Тебе и не нужно уметь.              Антон берет его за руку.              Это похоже на танец только первые пару минут, когда Арсений еще пытается показать связку из вальса, который Антона не смогли заставить танцевать даже на выпускной. Но он послушно повторяет за плавными движениями Арсения своими, менее плавными; помогает ему прокрутиться вокруг своей оси, чудом понимая, что нужно сделать, когда тот вытягивает руку вверх; повисает на поручне, когда вагон вздрагивает, едва не валится на Арсения, а когда тот проворно ускользает от него к задним сиденьям – с воодушевлением лабрадора спешит следом.              Антон останавливается, придерживая разошедшегося Арсения за бока. Грудь у того ходит ходуном, ребра ощущаются под пальцами даже сквозь плотную вязку свитера. Этот жест очень интимный, личный и какой-то собственнический, совершенно для Антона не характерный – он не лапает в пустых трамваях незнакомых мужчин, исключено. Он в принципе мужчин не лапает, потому что мужчины – это сложно, как и все люди, но женщины хотя бы социально одобряемы. Да и мама очень ждет внуков, а он совершенно не хочет ее разочаровывать.              И Антон совершенно не думает о том, как скользнуть руками подмышками к лопаткам, как несколькими широкими движениями огладить спину и притянуть к себе, не давая их разделить и паре миллиметров, как положить руки так, чтоб обхватить поясницу и придержать затылок, зарываясь в отросшие темные пряди. Антон только замирает и пялится широкими глазами в пустоту, когда чужие руки кольцом смыкаются на его спине, а Арсений горячо дышит ему в шею, прерывисто и щекотно.              – Не отпускай, – быстро шепчет он, вжимаясь сильнее. – Пожалуйста, что угодно, только не отпускай, дай мне хотя бы несколько минут.              И Антон стоит. Глубоко дышит, успокаивая собственное дыхание, которое сбилось совсем не из-за дурацких танцев, считает удары совершенно рехнувшегося сердца, а рукой медленно-медленно перебирает темные пряди, словно делал это уже сотни раз. Не отпускает.              Туман радостно клубится у окон, особо любопытные завитки проникают сквозь щели в дверях и тут же рассеиваются, уступая место следующим.              Кровь шумит в ушах. Острые лопатки под его руками мелко вздрагивают, и Антон рефлекторно прижимает мужчину к себе, словно пытаясь защитить от всего и сразу, ограждая и успокаивая, хотя в пустом вагоне им, очевидно, ничего не грозит. Легонько, как от сквозняка, покачиваются занавески, плотный туман вихрями клубится вокруг вагона, а стука колес совсем не слышно. Как и не ощущается само движение, хотя каким-то образом Антон все равно точно знает, что они не стоят на месте. Он оглядывает убранство вагона поверх головы Арсения и натыкается взглядом на ряд вертикальных линий, нарисованных маркером на стене с той стороны, где находится кабина водителя.              – А почему вы эти следы вандализма не стерли?              Арсений выдыхает ему в шею и отстраняется, недоуменно нахмурившись:              – Ты о чем?              Антон кивает в сторону исписанной стены.              – А, эти. – Арсений идет вперед, напоследок проведя кончиками пальцев по талии – кожа под его касаниями горит даже сквозь ткань толстовки. Он подходит к стене, аккуратно касается темных линий, которые напоминают надписи в камерах заключенных из фильмов, где они считают дни, а потом достает из кармана штанов маркер и ставит рядом еще одну пометку.              – Что-то важное? – предполагает Антон.              – Ты даже не представляешь, – коротко и словно сквозь силу улыбается Арсений, и в этот момент трамвай громко звенит.              Дверь в кабину водителя закрыта и совершенно непрозрачная, из-за чего Антон не видит, чему такому спереди можно сигналить. Из-за плотного тумана вообще казалось, что видеть путь невозможно, словно вокруг и нет ничего, только одинокий вагон с двумя незнакомыми друг другу людьми, скрытый от глаз водитель и молочная белизна, обступающая со всех сторон.              – Что это значит? – хмурится Антон.              – Тебе пора.              Арсений жадно всматривается в него, запоминая каждую деталь: слегка вьющиеся волосы, родинку на кончике острого носа, темно-зеленую толстовку, голые руки без единого кольца, прямые джинсы, стоптанные, но наверняка удобные кроссовки… Арсений моргает, и в вагоне все по-прежнему: красные пластиковые сиденья, цветастые шторки, пятьдесят три штриха на стене и он сам, замерший среди пустого трамвая.              В следующем рейсе Арсений держит свёрток с любопытно агукающим младенцем на руках и тихонько напевает знакомую еще из детства колыбельную, слегка коверкая слова, пока вглядывается в ровные ряды отметок.              – Ты спи, а я тебе спою, как хорошо там наверху, как нас с тобою черный кот в санках на месяц унесет…              Ребенок не спит, только хватается за его палец и с восторгом им трясет, плямкая губами. Арсений поправляет светло-салатовую шапочку и поднимается, стоит вагону замедлить ход.              Когда двери снова закрываются, он внимательно оглядывает сидения, замечает силуэт в конце трамвая и не сдерживает разочарованный вздох – силуэт оказывается слишком миниатюрным, чтоб принадлежать тому, кого он ждет.              Арсений слегка кивает улыбчивой пожилой женщине, и трамвай снова приходит в движение.              Когда-то давно и он тоже двигался: учился, бегал на свидания, пробовал себя на актерском поприще, закончил универ и нашел себе такую работу, которой не разочаровал родителей, женился… К счастью, они не успели завести детей.              Когда во дворе его дома однажды остановился старенький, но тщательно подкрашенный свежей краской красный трамвай, он особо не раздумывал. Он вообще тогда не думал, только кинул взгляд на ведущую к парковке арку со двора, огладил в кармане контур ключа от пустой, затхлой квартиры и уверенно стал на ступеньку. Створки с легким дребезжанием закрылись за его спиной, отсекая привычные звуки утреннего двора, и впервые за последние лет, наверное, десять Арсений почувствовал себя на своем месте. Знакомые очертания спальных многоэтажек за окном медленно размывал сгущающийся туман.              Возможно, его хватились на работе. Обсудили на курилке, почему обычно пунктуальный управляющий отделением банка не вышел на смену, а потом высшее начальство назначило кого-то другого на его место, самого Арсения уволив по статье. Возможно, родители удивились, что он не позвонил в воскресенье, как это делал уже больше десяти лет, расстроились, что не могут в очередной раз высказаться по поводу его недавнего развода, разозлились, когда он не взял трубку. Возможно. Все возможно. Но мысль о том, что осталось за пределами трамвая, словно бледнеет, покрывается пылью, обрастает паутиной, стихает, как неработающий телефон в его кармане.              Есть только здесь и сейчас.              А потом в его трамвае появился Антон. Ехал тихо на заднем сидении, задумчиво вглядывался в окно – Арсений к нему не подходил, потому что не все предпочитают общение. Таких: тихих, погруженных в себя, молчаливых – их большинство, и кто Арсений такой, чтоб прерывать их диалог с Вечностью? Он и не прерывал, наблюдал осторожно со своего места, ожидая, пока трамвай начнет замедлять ход, но этого так и не произошло. Только в один момент раздался трамвайный звонок, а в следующий – Арсений снова был совершенно один в вагоне.              Интересно, у галлюцинаций бывают галлюцинации?              Как оказалось, нет, потому что спустя несколько десятков рейсов он появился снова. И опять, и опять, он тихо сидел на одном и том же месте, пока однажды вежливо не поинтересовался, какой это номер маршрута.              – Двадцать седьмой, – растерянно брякнул Арсений, вспомнив трамвай, на котором часто ездил в родном городе.              – Спасибо, – вежливо поблагодарил тогда еще безымянный Антон. – Нужно будет запомнить. Никогда на нем раньше не ездил.              Сказал – и исчез, оставив недоумевающего Арсения рисовать на стене одиннадцатую черточку.              – Прошу, юная леди, вам дальше все покажут, – Арсений выныривает из воспоминаний, когда трамвай медленно замедляется. Затем подает руку, помогает спуститься, и сухонькая старушка, жеманно хихикая, исчезает в клубящемся тумане.              Такого больше ни с кем не повторялось. Пассажиры оказывались в его вагоне лишь для того, чтоб доехать до места назначения и уйти в туман, уступая место другому человеку. Он же был с ними весь этот путь, слушал воспоминания или не мешал, когда людям необходимо было побыть в одиночестве, однажды даже пил водку с бывалым шахтером, который с теплом рассказывал о своей дочери-принцессе. Алкоголь был безвкусным и не приносил опьянение, зато эмоции мужчины грели изнутри.              – Почему именно двадцать семь? – спросил Антон, когда на стене уже красовались тридцать три отметки. Его имя Арсений узнал на пятнадцатой, а за восемнадцать встреч между Антон заново с ним знакомился, рассказывал о нелюбимой работе, но таких замечательных коллегах, жаловался на вредную соседку, тосковал от невозможности завести собаку в съемной квартире, шутил и смеялся, всем телом повисая на замершем Арсении.              Арсении, который все нетерпеливее ожидал увидеть его долговязую фигуру после каждого нового рейса.              – Понятия не имею, – честно ответил он. – Просто номер.              – Всегда это было интересно, – Антон откинулся на пластиковую спинку сидения и вытянул в проход свои длинные ноги. – Почему маршруты нумеруют такими разными числами? Я однажды даже заморочился и поискал все маршруты в городе, так вот, они реально названы не по порядку! Типа, один, два, три, десять и так далее. Я даже думал, что, может, они делят номера между трамваями, автобусами и троллейбусами, но нет, они иногда даже повторяются. Представляешь? Ну, ты, наверное, представляешь, раз сам на трамвае работаешь.              – Никогда как-то об этом не задумывался.              – А о чем задумывался?              “О том, как сильно хочу тебя поцеловать”, – чуть не признался Арсений, но дикая мысль была вспугнута громким трамвайным сигналом. Спасен звонком.              Позже Арсений осознал, что серьезно так скучает. Раньше он тоже ждал Антона, но объяснял себе это тем, что тот приятный собеседник, забавный, с кучей историй со студенчества и с работы, тактильный и безумно смешливый. Однако с момента, когда его захотелось касаться в ответ, все перевернулось с ног на голову – хотелось притянуть его к себе, хотелось всего того, что Арсений никогда себе не позволял.              Со временем (или его странной вариацией) Антон стал появляться чаще, уже не через десятки рейсов, но все равно реже, чем хотелось, и ожидание приходилось проводить в суетливых движениях по вагону или наоборот залипаниях в одну точку среди молочного тумана. В один из таких моментов его плеча аккуратно касаются, выдергивая из раздумий. Арсений вздрагивает, оборачиваясь на худенькую девочку-подростка, которая сжимает в руках небольшой черный рюкзачок.              – А вы тоже?.. Едете куда и я.              – Я провожу тебя до нужного места, – он берет себя в руки и мягко улыбается. – Не бойся. Присядешь?              – Я не боюсь, – вздыхает она, располагаясь на соседнем сидении и обхватывая рюкзак обеими руками. – Просто неожиданно как-то. И наушники потеряла, которые мне мама дарила… Хотя стоило их убрать еще до того, как я к переходу подошла, но чего уж теперь. Правильно отчим говорил, я сплошное разочарование.              – Думаю, он не прав.              – Конечно, не прав, – неожиданно соглашается она. – Это я так, драмы нагнать. На самом деле, я чувствую такое спокойствие, как никогда до этого. Маму только жаль, но она у меня сильная, я уверена, она справится. А вы?              – А что – я? – теряется Арсений. Трамвай постепенно замедляет ход.              – Справитесь? Я видела, как грустили здесь у окна. Ехала какое-то время молча, но подумала, что нужно подойти, ведь люди не должны быть грустные и одинокие.              – Я не одинокий, у меня же постоянно бывают пассажиры.              – Но грустный, – безапелляционно заявляет девочка, поднимаясь. – Я знаю, что мне сейчас туда, – она кивает в сторону клубящегося тумана, – а вам куда?              – А я здесь. Кто-то же должен указывать путь.              Двери разъезжаются в разные стороны, и Арсений ежится от громкого звука.              – Уверены? – она подмигивает, закидывает рюкзачок на одно плечо и сбегает вниз, исчезая в тумане. Мягкие белые завитки касаются носков его кед, пока двери не закрываются и трамвай не начинает набирать скорость.              Кивнуть Арсений не успевает.              Он целует Антона ровно на пятидесятый визит, когда слышит предупреждающий звон. Исчезает Антон прямиком из его рук.              Этот момент и их последующий танец Арсений хранит как самые важные в жизни, если так можно назвать его пребывание в этом трамвае. Такое с ним впервые, он даже плохо помнит день собственной свадьбы, хотя не выпил тогда ни грамма.              – Пятьдесят семь, – хмыкает Антон позже вместо приветствия.              – Что?              – Палочек, говорю, у тебя пятьдесят семь на стене.              Арсений замирает.              – А зачем ты их считал? – полушепотом спрашивает он.              – Не знаю, – Антон честно пожимает плечами.              Арсений достает маркер и рисует на стене еще один штрих.              – Уже пятьдесят восемь.              – Ты когда-то говорил, что это важно, – Антон уверенно смотрит ему в глаза.              – Ты… запомнил?              – Не только это.              Антон наклоняется неожиданно, кладет свою руку Арсению на затылок и притягивает к себе, касаясь горячими губами. Останавливается, давая шанс отстраниться, но Арсений тянется к нему ближе, как магнитом, сминает губы, зарывается во вьющиеся волосы, забывает обо всем, когда чужой язык проводит по кромке зубов и касается его собственного. В голове абсолютно пусто, а по телу разливается такое спокойствие, которое, наверное, испытывают его пассажиры перед выходом в туман.              Раздается звон.              Арсений резко отстраняется и морщит нос, в котором щиплет. Антона не хочется отпускать, но его место там, в той жизни, от которой Арсений однажды утром сбежал. Антону нельзя здесь оставаться, потому что все пассажиры рано или поздно прибывают в конечное место назначения, а в вагоне не может быть двух сопровождающих. Арсений сам не знает почему, но сомневаться в истинности этого знания не приходится. Нельзя – и это такая же непреложная вещь, как конечность жизни, как день, сменяющий ночь, как гравитация, как все те чувства, которые распирают Арсения изнутри при взгляде на Антона.              Который почему-то никуда не исчезает. Только смотрит до того нежно, что Арсению приходится вцепиться руками в ближайшую спинку сиденья, чтоб руки не тряслись слишком явно.              – Знаешь, оказывается, мне достаточно просто уснуть, чтоб оказаться здесь. Я сам не мог понять, почему это место кажется мне знакомым, потому что с утра не помнил сон, но со временем начал понемногу вспоминать. Отдельные фрагменты, детали… Тебя. Говорят, сон – это маленькая смерть.              Звонок звучит второй раз.              – Антон…              – И я задумался, почему, собственно, я должен просто так просыпаться?              – Что ты сделал?              – Принял меры, – Антон беззаботно пожимает плечами и протягивает руку. – Арс, иди ко мне.              Он не сомневается ни секунды. Теплые руки словно укрывают его со всех сторон, и Арсений сжимается, утыкаясь лбом ему в грудь. Собственное сердце надсадно стучит в ушах. Как давно он его не слышал? С того ли момента, как ступил на первую ступеньку вагона, или еще раньше, когда каждое утро завтракал овсянкой, шел на правильную работу, а по вечерам целовал жену?              – Пожалуйста, тебя не должно быть здесь. Возвращайся. Уходи.              – Тебя тоже. Ты мне веришь?              Арсений отчаянно кивает и зажмуривается. Страшно увидеть, как он исчезнет, но еще страшнее, если он останется. Кто угодно, только не он.              Звонок звенит третий раз.              В детстве маленький Арсюша очень любил животных. Притащил однажды с помойки рыжего кота, которого целых два дня прятал в своей комнате, пока родители не узнали, долго-долго выпрашивал на день рождения собаку, ревел, когда смотрел “Малыша и Карлсона” сначала потому, что понимал главного героя как никого, потом – от несправедливости, ведь нарисованному мальчику собаку все же подарили. А позже сотрясался в рыданиях в объятьях старшей сестры, потому что когда на день рождения довольная мама сказала ему закрыть глаза, пока она принесет подарок, там оказалась новенькая зимняя куртка.              Неизвестность пугает.              – Арс, открой глаза, пожалуйста.              – Не-а, – он отчаянно мотает головой и утыкается в изгиб шеи. – Если я открою, ты исчезнешь.              – Дурак, куда я от тебя уже денусь?              Арсений слегка отстраняется и боязливо смотрит из-под ресниц. По лицу Антона пляшут озорные солнечные зайчики, запутываются в светлых волосах, и он сам улыбается так широко и довольно, что сейчас лопнет, как передутый воздушный шарик. Бодрое пение птиц практически оглушает.              Арсений промаргивается от слишком яркого света и неуверенно улыбается в ответ.              Дальний звон трамвая растворяется в ясном безоблачном утре.