Но ты закрыл глаза и ждал, когда придёт весна

      Царствие Карефа — весеннего духа — начиналось на излёте февраля, когда первые солнечные лучи только-только начинали пригревать наметëнные за зиму сугробы. Линфольд, вынужденный уступать ему правление, бесился и пакостил, насылая на мартовскую траву иней и ледяные дожди, но поделать с ускользающим из пальцев временем ничего не мог.       Глана — дух лета — только смеялась и играла лепестками подснежников, пробившихся сквозь листву, упавшую ещё при прошлом царствии Фьëля, осеннего духа. Сам Фьёль, бродил вокруг, переступая слабыми ногами вечного старца по хрустящим льдинкам на лужах, ловил узловатыми пальцами капель и гудел, гнусаво и вместе с тем мелодично, забытый живыми языческий гимн.       Кареф — тонкий и бледный пока ещё, как саженец-второгодка — вился кругом, танцуя в бликах сосулек и охватившем всё вокруг вихре возрождающейся жизни. Его помощники — вечно юные духи побегов и нераскрывшихся пока почек — семенили следом, разлетаясь по всей округе, куда игривым пассом направляла из танцующая рука. Кареф всегда был таким. И Линфольда это злило.       Линфольд — в этом году не слишком усердствующий в морозах — лениво и бессильно наблюдал, как на Троне правления, настоящем троне, созданной не ими и не кем-то знакомым до них, медленно зеленеет поувядший за зиму мох. Видеть то, как время неотвратимо шло своим чередом, было больно и вместе с тем практически бессмысленно. Все знали, что правление Линфольда подходит к концу, что скоро его место займёт вечный юнец Кареф, которого сменит сочная, яркая, но увядающая в итоге Глана, а потом придёт Фьёль, проживающий бесконечную старость с шестого по девятый человеческий десяток каждый бесчисленный год.       Линфольду в сравнении с ними повезло больше все прочих: его не трогали ни старость, ни увядание. Его кара была в другом — в застывшей ледяной скуке. Зимним духам не положено чувствовать, они жестоки, холодны и жадны до власти. Потому что только полноправная власть могла заставить могла заставить их испытывать хоть что-то кроме вымораживающей пустоты.       Полноправная власть и один маленький весенний дух.       Их всех тянуло к друг другу на самом-то деле. Глана с каждым днём увядала, становясь ближе к Фьёлю, а потом делила с ним по-семейному тёплые деньки короткого бабьего лета. Фьёль плакал слезами дождей и седел, пока наконец не перегорал в своей скорби и в бессильном принятии не передавал трон Линфольду, сгоравшему под первыми солнечными лучами Карефа каждый проклятый год.       Кареф же никогда не мог стать взрослым, оставаясь в глазах всех прочим несерьёзным подростком, который вынужден был смотреть на боль, начало которой он своими руками и запускал.       Взрослый, который не бывал ребёнком, и ребёнок, который не мог стать взрослым.       Линфольд в нём горел — смерть из снега и льда должна была умереть, чтобы дать начало очередному кругу из боли и счастья.       У зимней смерти были до чарующего добрые глаза.       Кареф — тонкий, зелёный всеми оттенками листвы, пахнущий неуверенным солнцем и вербовым пухом — всегда улыбался нежно и понимающе, будто и сам знал, какого это было плавиться под солнечными лучами-пальцами, изнывая от боли и удовлетворения одновременно.       Зимние духи понимают лишь язык агонии, потому что только она способна разогнать их заледеневшую кровь. Маленький весенний дух просто не мог этого знать. Не смог бы понять, как ласкающее его солнце прожигало насквозь чужие кости, доводя до священного экстаза.       Линфольд Карефа ненавидит, но тепло не-его мучающих рук — обожает всем сердцем.

***

      Маленький весенний принц играючи заставляет трон зацвести и усаживается в центр сладко пахнущего клевером гнезда. Глана опускает ему на голову венок первоцветов и переводит взгляд на чёрный остов чужой спины, прислонившейся к непроснувшемуся ещё абрикосовому дереву. «Линфольд, — говорит бредущий по поляне Фьёль, — отдай корону. Равноденствие через пару дней, не дело это. Отдай правление Карефу».       Линфольд качает головой и уходит прочь, лениво наблюдая, как смерзаются под его ногами травинки и усыхают в тени ростки. Если бы всё было так просто.       Если бы без короны на голове он чувствовал хоть что-то, уступил бы легко. Но в отличие от всех остальных его не тронут ни бури, ни склоки, ни долгие беседы в ведовские ночи.       Никто не вспоминает о зиме, пока не замёрзнет на рассвете трава. Никто не будет скучать по убийственному холоду и стуже.       Никто не любит вспоминать о смерти, когда есть жизнь.       Линфольд бредёт вглубь чащи, туда, где, спрятанное ото всех, стоит озеро с ледяной водой, которую даже пламя костра не способно согреть. Он всегда возвращался туда по весне, словно блудный сын шёл к давно простившей его покинутой матери. Сам ведь много-много болезненных лет назад вышел из этих вод, начиная новый цикл за ушедшим на ту сторону прошлым духом.       Всё начинается с зимы и всё зимой и окончится. Именно он уйдёт последним, когда не станет всех остальных.       Линфольд подбирает с земли сухие веточки, примораживая их к подошвам истёртых ботинок, и ступает на лёд, заставляя себя кружиться в объятиях призванной вьюги, бушующей над озером. Вовне не долетает ни снежинки.       Зимний дух от правления до правления занимает себя безумной математикой полёта снежинок надо льдом, чтобы их тени складывались в тонкий стан юноши в его руках.       Фьёль, заставший его однажды за этим порочным делом, только головой покачал. Срок Гланы тогда был уже на исходе, и он вполне понимал Линдольфа, пытавшегося прикоснуться к недосягаемому.       Сегодня снежный маленький принц в его руках был особенно чётким и улыбался точь-в-точь как живой. Как улыбался мальчишка, пришедший много-много ледяных лет назад топиться в прорубь и одаривший на прощание зимнего духа самой тёплой на свете улыбкой.       Кареф не знал, но приход именно его Линфольд вымаливал у Времени почти столетним бдением над этим же самым озером.Землю тогда выморозило почти полностью, и даже под изредка выглядывающем солнцем почти не ходили живые души.       Ледяная пустыня, обернувшаяся для собственного бога изящной нерушимой клетью.       Линфольд тогда бесновался и расшвыривал вокруг себя лёд, пытаясь хотя бы болью заставить себя почувствовать хоть что-то, пока на излёте ночи его не потянуло обратно к озеру, подарившему ему жизнь и ненавистный трон.       По льду скользил юноша. Прекрасный, лёгкий, тёплый — предрассветные блики ложились на золотистые вихры ангельским саваном. Линфольд не мог перестать смотреть: что-то внутри тряслось и рушилось, с плеч спадали снежные покрывала, а иней, испещривший длинные пальцы, сошёл на нет.       Даже огонь не мог его отогреть.       Мальчишка был раздет практически полностью, не в пример оставшимся в живых людям, кутавшимся в шкуры с головы до ног. Линфольд мог видеть тонкие косточки его запястий и щиколоток, белевшие в розовом воздухе рассвета, и грохот внутри выкристаллизовался в гнев: как смел этот юнец так жертвовать собой, танцуя на льду?       Обессиленный бог шевельнул пальцами, и в воздухе заструилась тонкая снежная ткань, укрывшая хрупкие плечи не юноши, но и не мальчика. Мальчишка вздрогнул, обернулся и посмотрел точно Линфольду в глаза. Ясная зелень чужих радужек обожгла его своей жизнью.       Линфольд подавил в себе желание его коснуться.       Мальчишка улыбнулся, точно солнечным лучом лизнуло лицо, и одними губами произнёс: «Кареф ди парма паал ильда га».       «Пообещай, что я умру быстро».       Линдфольд не успел ничего сделать. Мальчишка отступил назад и провалился в пробитую людьми прорубь, откуда они таскали воду и рыбу. Снежная каша поглотила его без следа.       Когда тело удалось достать, оно почти ничего не весило. Обжигающие зелёные глаза смотрели в пустоту тусклыми льдинками. Кажется, этого ребёнка выгнали прочь из-за тонких костей — такие жили мало и умирали быстро. Терялись во время переходов, становились добычей зверей или попросту коченели в особенно студёные ночи.       А, может быть, тот ребёнок понял всё ещё до того, как ему это сказали в лоб.       Линфольд тогда соткал из инея ларец и поместил туда запавшего в душу мальчишку — словно в вечный укор бессилию собственного всесилия. Возвращался к нему он изредка, украдкой, всегда в розовый предрассветный час, когда на щеках человеческого ребёнка играл морок румянца.       Линфольд к озеру всегда возвращался. И однажды оно решило тоже кое-что ему вернуть.       Один запертый снежный король получил то, чего больше всего желал — маленького принца с зелёными глазами.       Ребёнок очнулся на исходе очередного века, когда Линфольд, почему-то уставший сверх меры, дремал у его ларца. Пошевелил пальцами, открыл перевитую льдинками крышку и вперился взглядом в небо. Голубое и выстуженно-чистое, оно притягивало к себе.       А сам юный принц притягивал одного уставшего короля.       — Ты наконец-то проснулся, — неверяще выдохнул Линфольд.       — Ты ждал меня? — склонил голову к плечу очнувшийся ребёнок. Иней на его лице растаял и побежал юркими каплями по шее вниз.       — Все мы кого-то ждём, — пожал плечами зимний король. — Я вот — тебя.       — Тогда как меня зовут? Ты должен знать, если ждал именно меня.       «Кареф ди парма паал ильда га».       — Кареф. Твоё имя Кареф, — Линфольд отвёл глаза. — Означает «обещание».       — А твоё?..       — Линфольд. «Вечность».       — Приятно познакомиться, Линфольд.       Собственное имя показалось ему тогда высшей наградой. И в обмен он мог дать только то единственное, что принадлежало ему — Трон.       Корона короля зимы смотрелась на Карефе так, словно была для него создана. Линфольд почувствовал, как разбивается внутри сердце. А потом ему на нос упала капля.       Мир познавал первую за тысячу лет весну, за которой из воды вышли и лето, и осень.       Им тогда ещё только предстояло понять, что круг жизни для них будет страшнее смерти.

***

      Линфольд падает на колени, смотрит, как рассыпается на снежинки тонкий силуэт в его ладонях, как тают притворно-любящие глаза в окружающем воздухе, смотрит — и позволяет энтропии захватить себя. Выпускает чистую силу в воздух, ослабляя себя и этим притупляя воющую в груди тоску.       Линфольд поднимает глаза и встречается взглядом с чужими зелёными искрами.       Кареф пришёл к нему сам. Пришёл туда, куда до этого никогда не приходил — на место собственной смерти.       — Что тебе надо, мальчишка? — каркает и хрипит зимний король, враз как-то посеревший и истончившийся, но злой и страшный, словно детская пугалка из далёкого прошлого.       Босой Кареф без слов поднимает с земли зеленеющие в ладонях палочки и с помощью лоз, крепит на ступнях — теперь и он может ступить на озеро.       Линфольд смотрит на него, неопытного, но вместе с тем грациозного — не до конца изжившего из себя прошлого человека, искусного танцора на льду. Кареф неловко и величаво скользит к нему.       — Вывести тебя отсюда, — просто говорит маленький весенний дух и касается чужого ледяного плеча. По пальцам тут же начинает скользить иней, но не мертвецки-холодный, а заботливо-тёплый, тот самый, который грел его тысячу лет в ледяном ларце на этом же самом озере. — Ведь если я этого не сделаю, ты себя убьёшь.       — Я не смогу этого сделать, пока я зимний король.       — Но стоит тогда тебе снять корону, как дух твой вернётся в Небытие.       Маленький весенний дух всегда был по-старчески мудр.       — Ну и что? Я — ваша смерть, так зачем тебе жалеть меня?! — вскидывается Линфольд, но быстро бросает эту идею — страх в глазах Карефа ранит его ещё сильнее собственного бессилия. — А, впрочем, какая уж разница. Как ты нашёл меня?       — Фьёль сказал, что ты проводишь всё своё время здесь. Танцуешь на льду… — сам Кареф сбивается с мысли, прячется и смущается, но не договаривает сути.       — Танцую на льду с тобой, — заканчивает за него Линфольд.       — С моим человеческим образом.       — И как тебе это? Мерзко?       Кареф только смотрит на него своими зелёными глазами, в который плещется скорбь напополам с пониманием — Фьёль смотрел так же. Линфольд видел этот взгляд у многих: от волков до людей и их, духов. У всех, кроме маленького весеннего принца.       Они все те ещё сумасшедшие, о, Небытие, да прости ты своих неугодных слуг.       — …почему ты никогда не звал меня? — выпаливает наконец Кареф, сжимает в пальцах чужой кафтан, и иней спадает с них тончайшей сахарной пудрой.       — Что?..       — Почему ты никогда не звал танцевать меня? Если каждый раз призывал к себе это воплощение.       — Потому что мы враги. Тепло всегда побеждает холод, а жизнь побеждает смерть.       — Мы не враги.       — Ты не понимаешь, малыш, — горько улыбается ему Линфольд, смотрит снизу вверх, в чужую лучистую зелень, и чувствует, что способен на всех. Умрёт, но сделает. — Не понимаешь, какого это: чувствовать утрату, испытывать боль на грани с экстазом. Каждый чёртов год.       — Ты… — начинает было Кареф, но ладонь ледяного короля затыкает его быстрее. В глазах — пьяная похвальба и истерика, та боль, что веками пряталась за семью печатями:       — Я терпеть не могу запускать круг заново, мне плохо от мысли, что вся эта боль начнётся сызнова, но, когда ты забираешь корону и солнце топит остатки моих снегов, мне больно так, что я обожаю тебя без остатка.       В зрачках Карефа — паника, животная и уже знающая наперёд, чем всё кончится. На дне зрачков — спокойствие души, однажды решившейся на собственную смерть. Вечный мальчишка всё знал, знал и боялся, и вместе с тем даже не думал вмешиваться.       — Я люблю тебя, весенний принц, — тихо добавляет зимний король, коротким выдохом холода опаляя чужие щёки, и целует через свою же ладонь, по факту и не целует вовсе, словно боясь осквернить то последнее, что приносит ему чувства. Кареф зажмуривается, чувствуя, как полыхают уши и как печально улыбается дух напротив. — Люблю ещё с того мига на озере, когда впервые увидел жизнь в твоих глазах.       Кареф чувствует, как гладят его щеки чужие удивительно-тёплые ладони, как они в какой-то момент отстраняются (и он тянется за ними, не открывая глаза), чувствует чужую незлую усмешку и то, как ложится на голову Корона.       Карефу нужно мгновение, чтобы понять — и когда он распахивает глаза, перед ним никого нет.       Линфольд отдал корону и растворился в Небытии, обессиленный. Карефу обидно до слёз. На льду холодно и страшно, он ощущает эманации смерти во льду, чужую боль и страх.       Всё то, что сдерживал в себе зимний король.       Весенний принц топит этот лёд своими горячими слезами и возвращается на берег, стоит в прорехе показаться воде. Чужие руки как будто бы всё ещё лежат на его щеках. Корона впервые за сотни лет не придаёт сил.       Кареф как будто знает, что это ещё не конец, что всё будет ровно так же, как и когда он сам прощался с жизнью тысячу лет назад, когда увидел прекрасного духа, перед мгновением забвения. Духа, стерегущего его в ледяном ларце и согревающего своим ожиданием.       Кареф знает, что должен вернуть долг.       Он дождётся.

***

      Никто из них не знает, что будет дальше, когда приходит пора зиме наступать. Фьёль увядает всё больше, седея и иссыхая на глазах, но ничего не происходит — лёгкий мороз даже не сковывает землю. Вскоре все вокруг умирает, уходя в зыбкий ноябрьский коматоз.       И ничего не происходит.       Кареф, внезапно и сам повзрослевший, подросший и в кои-то веки сравнявшийся с Гланой в росте, день за днём бдит у Озера. Он сам дарует ему эту ужасающе-великую заглавную букву, произношение с придыханием, таким же морозным, как и его вода. Кареф проводит на берегу каждое свободное мгновение, наблюдая за плеском волн и игрой света на воде.       В проклятое Озеро не падают даже листья — только ветер смеет касаться его чумных вод.       Кареф видит в нём только смерть — и свою, истёртую за древностию лет, и Линфольда — недавнюю и резанувшую по сердцу. Всё начинает идти не так, стоит части его мира, устоявшегося и цельного, выпасть, напоследок подарив ему самый страшный из даров — Надежду.       Надежда заставляет его бдить над озером, даже когда Глана и Фьёль перестают хоть как-то верить в возвращение Линдфольда.       Зим нет долгие годы: осень лишь отгорала дотла, а потом вновь начиналась весна. Кареф теперь не принимал Корону — он находил её на троне, окружённой пеплом, и только после его воцарения, Фьёль медленно возвращался в свою обычную форму. Глана плачет по несколько дней в первые несколько лет.       В какой-то момент Кареф понимает, что теперь приходит к Озеру сам, не смея выносить их взгляды друг на друга, и мёртвая тишина нравится ему гораздо больше чужих бесед. Кареф начинает понимать вечно угрюмого зимнего короля.       Когда приходит срок вновь принимать Корону, Кареф не торопится. Он знает, что ничего не произойдёт, если он не наденет ещё день или два — привыкшая жить без зим, природа не ощутит на себе изменений. Кареф несёт Корону к Озеру. Проклятое к проклятому, прах к праху.       Несёт — и заходит вместе с ней в воду по самую тщедушную юношескую грудь. Ему больно и страшно, горько и одиноко, охота кричать и раненым зверем выть. Ему плохо в этом новом мире, где больше не существует конца и края, одна только боль, без шанса её прекратить.       Но где-то внутри горит такая же проклятая Надежда — и Небытие дарит своему негодному сыну ещё один шанс.       Кареф поднимает голову, уставляясь в серое марево неба и — ловит снежинку кончиком носа. Не успевает опомниться, как чужие руки хватают его за плечи тянут к себе и вместе с тем прочь из воды, на ходу помогая себе снегом и льдом.       Чужое объятие злое и обжигающе-холодное, но Карефу оно нежнее хрупкой ласки.       Линфольд поворачивает его к себе лицом, такого же мокрого и запыхавшегося, как и он сам, поворачивает — и улыбается. На земле впервые за очень долгий срок идёт снег.       — Ты наконец-то вернулся, — шепчет ему Кареф, обмирая от радости.       — Так ты ждал меня? — зимний король, почему-то уже принявший корону, но это не важно, и никогда на самом деле не было важно, ласково гладить его по щеке.       — Все мы кого-то ждём, — кусает губы вновь юный вечный весенний принц. — Я вот — тебя.       — Тогда как меня зовут? Ты должен знать, если ждал именно меня.       «Линфольд га иммар ди о’на и» — «Вечность можно пережить только с Надеждой».       — Линфольд. Твоё имя Линфольд, — Кареф прикрывает глаза и поддаётся обвивающим себя рукам. — Означает «вечность».       — А твоё?..       — Кареф. «Обещание».       — Приятно познакомиться, моё Обещание, — Линфольд целует его в этот раз по-настоящему, и всё наконец-то перестаёт идти не так.