Волны разбиваются о камни

      В последнее время все как-то иначе.       Кенме думается, что вот вроде та же школа, те же знакомые, те же прогулки и те же чувства, вот только что-то переменилось. Время разливается, подобно ручью, собираясь в огромное озеро непредсказуемого и такого же непроглядного, как и космос, будущего. Учебный год скоро закончится, а это значит, что самый близкий человек покинет его. Куроо не собирается обрывать ни связи, ни встречи, ни отношения, однако, отчего-то ощущается одиночество глубоко внутри. На самом деле, это даже странно — видеться они могут хоть каждый день. Так к чему такие мысли? Козуме сам не знает.       Осень прошла спокойно. Тяготящих мыслей не было, Тецуро по-прежнему шёл рядом, грел в кармане собственной ладонью его замерзшую — «я же говорил тебе надевать перчатки, никогда меня не слушаешь» — и приговаривал, что как только наступит зима, то они обязаны вдвоём сходить в парк и полюбоваться предпраздничными огоньками. Кенма лишь поглубже прятал в шарфе замерзающее лицо и неопределённо хмыкал, вот только Куроо понимал — это согласие на свидание. Даже пасмурная погода не так ощутима под тёплым да любовно-искренним взглядом, а капли ливня разбиваются стеклышками об окна, не имея возможности расцепить крепкие тецуровские объятия. Козуме не то, чтобы любит такое... Личные границы для него — самое ценное, но для некоторых может сделать исключение: обняться с Хинатой после долгой разлуки, созданной расстоянием, или позволить Льву закинуть на плечо руку; дать Ямамото пять или терпеливо ждать, когда Яку заботливо поправит растрепавшиеся пряди. Все это исходит больше от глубинного уважения к друзьям, а не от настоящей любви. Это чувство давно забрал Куроо, не собираясь отдавать никому. Покуда листья опадают, окрашивая каменистую тропинку красно-оранжевым, Тецуро обещает, что всегда будет рядом, чувственно прижимаясь к щеке лёгким поцелуем.       Зима горела контрастом на фоне осени. Внутри скреблось неизведанное и душащее. С начала декабря, с самых первых заморозок, мысли начали путаться и прорастать огромным ростком лаванды глубоко внутри, затмевая лепестками абсолютно весь разум, оставляя стоять в темноте. Тренировки облегчения никогда и не приносили, а перед матчем-то и подавно. Мало того, что усталость осыпала звёздной пеленой сверху донизу, так ещё и дороги покрыты ледяным блеском, снежинки летят в глаза так норовито. Тецуро, как и всегда, не смолкал всю дорогу от зала до дома. Извечно чересчур довольный и открытый, однако, безумно уставший и в то же время счастливый. Рядом с Козуме по-другому и быть не может. Старший оглядывался по сторонам, ступая на пешеходный переход и вытягивая за собой парня на зеленый свет. Всё говорил нескончаемо о всяком разном: выпускных экзаменах, итоговых семинарах, зачастивших тренировках, проблемах своего сердечного друга Бокуто и очередной шуточной ссоре с Дайшо. Все никак не успокоятся — вроде помирились, но капитан Некомы никак не может отпустить острые слова Сугуру, сказанные в адрес его дорогой команды. В сторону его любимого Кенмы. Мир в понимании Куроо такой нескончаемый, огромный и свободный. Ему дышится легко, полной грудью. Людей повстречал разных: хороших и не очень. Кенма верит каждому слову, особенно клятве навсегда оставаться рядом. Однако тревожный морозец все равно пробегает по затылку.       Весной все стало иным. Календарь стремительно пустеет, с каждым разом все больше напоминая о неизбежном. Март встречает солнечным небом да холодным дождём, капли которого путаются в густой взъерошенной шерсти бродячих котов и собак, мокрыми дорогами и чуть оттаявшим снегом. На улицах и в парках уже виднеется земля, проснувшаяся под стать солнечным лучам. Впереди неделя каникул в честь весенних праздников, и Тецуро с воодушевлением предоставляет варианты их проведения. Кенма слушает вполуха, безэмоционально смотря под ноги, пока рука непроизвольно сжимает любимую родную ладонь сильнее. Куроо, кажется, даже не замечает, вкупе с активной жестикуляцией и запалом в речи. После моросящего марта придёт восстановительный апрель, который вряд ли соберёт сокрушающие мысли воедино, оставит лишь сумбур; май вряд ли согреет тоскующую внутри душу тёплыми солнечными лучами, лето станет обсессивным, а не долгожданным, как хотелось бы. Должно быть, Куроо уедет на поступление, Кенма же останется доучиваться ещё один год. Без близкого человека рядом, бесконечного самодовольного смеха, по-смешному сердитого голоса на очередные чужие проделки, по-родительским наставления и переживаниям. Со школы домой придётся возвращаться одному (изредка со Львом, и то не факт, что расписание совпадёт), без тёплого сопровождения под боком и рукой, без трепетных поцелуев в щеку и лоб, без любящих объятий и обещаний, что никогда не оставит одного. Кенма знает, почему это так гнетет, но вряд ли признается. Особенно вслух. Воздух не становится легче даже после разъединения на развилке, зато более-менее отпускает дома. Только раздевшись, Козуме стоит перед зеркалом и старается разглядеть, из-за чего мог произойти такой эмоциональный и душевный сбой. Ведь все хорошо. Наверное.       — Привет, милый, — Козуме-сан радостно приветствует сына, вбегая в квартиру и захлопывая дверь: — я купила тофу. Теперь мы можем приготовить мисо! — стоит заметить Кенму в коридоре, который неподвижно стоит перед зеркалом, как улыбка постепенно сползает. Женщина разувается, исподлобья глядя на него: — Отражением любуешься?       Под хихиканье матери, Кенма закрывает глаза, выдыхая, и проходит на кухню за ней.       — Мам, у меня вопрос, — окликаемая вопросительно мычит, продолжая расставлять ингредиенты. Парень думает с минуту, помогая, и следом продолжает, ровно, без запинок: — Если бы ты узнала, что твой близкий друг скоро покинет тебя, как бы поступила?       Козуме-сан замирает.       — Куроо-кун же ничем не болен?       — Что? Нет, — женщина выдыхает, доставая доску и нож, который сразу же забирают. Однажды Козуме-сан так сильно порезалась, что кровь залила чуть ли не потолок. Кенма как-то по-аккуратнее с режущими предметами, и это вынуждает Козуме-сан подготовить всё остальное, не требующее нарезки: — чисто гипотетически. У тебя есть близкий друг, но в один день он тебе заявляет, что совсем скоро уедет учиться в другую префектуру. Видеться будет очень сложно, и ваше общение в любой момент может пойти под откос. Как ты будешь действовать?       — Книжек что ли начитался? — смеётся Козуме-сан, оглядываясь на сына с улыбкой. Вот только тот не смеётся, значит, все серьезно. Женщина хмыкает, всерьёз задумываясь: — Я бы провела с ним все оставшееся время незабываемо, постаралась бы воплотить его самые необычные затеи. Сделала бы все, чтобы общению не пришёл конец.       Кенма неопределённо хмыкает, раскладывая нарезанное в тарелку. Козуме-сан смотрит на него обеспокоенно, со слабой улыбкой говорит: «Куроо преданный друг никогда не оставит вашу крепкую дружбу». Ничего не скроешь. Такая же проницательная, как и сам Кенма, пускай пока не видит очевидного.       Дружбу... Никто не знает, что эти двое находятся в отношениях, даже Бокуто с Акааши. Как бы сильно Куроо и Кенма не доверяли своим друзьям, они не спешат делиться таким глубинным и особенным. Придёт время, а может и нет. Кто знает? Главное, что им хорошо вдвоём, до треска в груди из-за неумещающихся чувств и колоссального восхищения. Не зря говорят — счастье любит тишину, особенно, если эта тишина приятная.       Куроо просил радоваться мелочам, да Кенма старается, пускай чувствует, что это чуждо. Оттаявший в некоторых местах ручей журчит третьим компаньоном. Тецуро останавливается возле каменистого мостика, за плечо подводя ближе к себе и предлагая полюбоваться мартовским закатом, прижимаясь плечом к плечу. В янтарных глазах горит оранжево-красный закат, и в светлой голове сверкает яркой звездой мысль — жить без этого огня уже невозможно. Выдыхая клубок пара, Кенма неожиданно — больше для самого себя — начинает, решившись всей душой:       — Не хочешь съездить завтра к побережью Миура?       Осенью, перед днём рождения, Тецуро рассказывал о своей самой безумной идее — съездить к побережью и отдаться прохладному ветру, сизым волнам и тёмному небу, простилающемуся вдоль океана. Летом побережье заполнено, в отличие от поздней зимы или ранней весны, поэтому старший отметил именно эти времена года. Там будет спокойно и тихо, в таком амплуа Кенме будет комфортнее. Пускай это и было по-детски глупым желанием, да март скоро подойдёт к концу, уступив место теплому апрелю, Куроо все равно тепло улыбается и легко треплет осветленную макушку.       — Я думал, что ты забыл об этом, — перебирает тонкие пальцы своими, сцепляя замок и поднимая выше, рассматривая неглубокий шрам на тыльной стороне: — давай.       Козуме-сан удивилась больше не неожиданной поездке — наоборот, она выступает за совместное времяпрепровождение и небольшое приключение — к побережью, а тому, что инициатором стал именно её сын.       — Сама же говорила, что воплотила бы все необычные затеи своего близкого друга. Вот я и следую твоему совету.       Козуме-сан лишь оглаживает его макушку, помогая собирать вещи. За дверью Кенму встречает Тецуро, и под напутствия и просьбы быть аккуратнее пара отправляется на станцию. Ехать до побережья Миура всего каких-то полтора часа на поезде, так что это время скороталось незаметно под беседой (отчего-то ставшей такой истомной) и незаметными нежными соприкосновениями ладоней. На небе сгущаются серые облака, становится пасмурно, ветер свистом пролетает меж вагонов, пока с неба летят крохотные стеклышки снежинок, а прозрачные лучи бедного солнца еле пробиваются сквозь небесное полотно. Задержаться на побережье дольше, чем на один день не получится — послезавтра снова начнётся учёба, тренировки, уроки, надо подготовиться, да родители будут переживать. Успокаивает один факт — сейчас не сезон для туристов, в окрестности совсем глухо, а пока рядом с тобой любимый человек, все будет хорошо. Лучше, чем будет в дальнейшем.       Снять номер не составило труда, и вот в руке отблескивает золотом ключ от комнаты. Номер просторный, вид открывается на бескрайние горы, скучающий и такой одинокий океан. Единственной проблемой в этом номере является то, что кровати раздельные, и то Куроо быстро решает эту крохотную несостыковку, сдвинув их. Теперь стоит, отряхивая руки и счастливо улыбаясь своему парню. От этого в груди защемило лёгкой неизвестной судорогой. Побережье только кажется близким к отелю, на деле же до него идти минут тридцать через горные тропинки и великолепные парки. Тецуро просит остановиться почти у каждого выступа и сделать фотографию на память, вот и добираются они до побережья не за тридцать минут, а за сорок пять. Кенма не против. Он наоборот чувствует лёгкость на душе, которая стала просто спасительным отпущением за последние два минувших месяца.       Солнце уже садится, когда Куроо и Козуме добираются до океана. Спуск к пляжу каменистый, немного скользкий, зато после сыпучий серый песок стелется золотой звёздной тропинкой, пробуждая глубинное восхищение и умиротворение. Тецуро крепче, но все так же нежно сжимает бледную ладонь своей, ведёт вдоль берега. Волны разбиваются о рядом стоящие каменистые обрывы и камни, вновь заполняя молчание плеском. Возле воды холодно, в добавок ко всему зима недавно отступила, снег не везде растаял, а природа только-только начала оживать после долгого сна, но ни Куроо, ни Кенме это не мешает. Они идут молча, наслаждаясь прекрасным видом и простирающимся за бескрайние горизонты океаном, слушая песню волн. Ветер непослушно треплет волосы, лишний раз даже вдохнуть не дает, а воздух здесь такой другой — свежее и чище. Вот младший и останавливается, не отпуская родной ладони, глядит вдаль на заходящее солнце.       — Знаешь, я так рад, что мы все-таки поехали к побережью, — старший встаёт позади, укладывая подбородок на острое плечо и в удовольствии прикрывает глаза: — не знаю, чтобы делал без тебя.       Неправда. Это Кенма не знает, что бы делал без Куроо. Совсем скоро он покинет школу, волейбольный кружок, начнёт строить взрослую жизнь, со всеми этими рутинными проблемами вряд ли останется место для друга детства. Так случается, люди расходятся, встречаясь раз в три года по праздникам, может даже вовсе прекращая общение. Больно, да, но поделать нечего. Козуме может лишь хмыкнуть, не в силах самостоятельно отбросить тоскливые мысли.       — Кенма, у тебя что-то случилось? — так и не открыв глаза, интересуется Куроо. Он легко проводит рукой по волосам, ласково убирает разлетевшиеся пряди, перекладывает ладонь на плечо, вставая рядом: — Ты сам не свой в последнее время.       — Нет, все отлично, — увиливает от правды, будучи не в силах признаться — будет скучать. Кенма отчужденно смотрит вдаль, пытаясь найти смысл этих засевших мыслей; Куроо смотрит на Кенму — на смысл и любовь всей его жизни, чувствуя давящее волнение от такого непривычного самочувствия. Старший только хочет спросить, как Козуме продолжает: — пойдём дальше. Ещё немного пройдёмся и пойдём в номер, а то ближе к ночи здесь становится очень холодно.       День был насыщенным и долгим. Такое чувство, словно под вечер Куроо пришёл в себя и по дороге к отелю вспомнил весь свой словарный запас, начал вновь говорить без умолку. Вот только голос его был спокойным, слегка тревожным, смех — нервным, да глаза все бегали по лицу Кенмы, стараясь уловить хоть какую-нибудь деталь, которая сможет объяснить такое состояние. Лёжа в постели, старший всем телом прижимается к своей любви, согревая его и согревая себя после продолжительной прогулки. Небо уже было усеяно ярким парадом звёзд, мерцающими в свете серебристой луны, и Козуме старается не думать о плохом, складывая сверкающие небесные точки в созвездия. Тецуро чувствует, как под ладонью сердце заходится в нервном ритме, прижимается поцелуем к затылку, пробуя вновь:       — Тебя что-то тяготит, да? — хрипит полушепотом, боясь спугнуть момент. Кенма выдыхает и кивает. Помучать себя можно, но мучать Куроо загадками и ребусами он не собирается, пускай перекидывать одеяло тревожности на близкого человека ой как не хочется. Старший прижимается губами к макушке, интересуясь: — что-то серьёзное случилось? — Козуме пожимает плечами: — это связано с будничными проблемами?       — Я бы сказал, что это связано с нами, — тихо пробует младший, продолжая лежать неподвижно.       — Это из-за моего выпуска со школы?       Честно, Кенма рад, что Тецуро догадался сам. Он даже представить себе не может, как это будет звучать из его уст: «ты заканчиваешь школу, как и все люди, оставляя меня в одиночестве отучиваться последний год, я даже на кружок больше ходить не хочу без тебя, это выше моих сил». Как-то не хочется, чтобы Куроо чувствовал себя виноватым, однако, все равно кивает, без слов отвечая на вопрос.       — Ты боишься одиночества?       — Нет, — уверенно говорит Козуме, перебирая собственные светлые пряди, раскинувшиеся по подушке: — у меня есть ты, а твоей любви хватит на десять жизней вперёд. И Хината есть. Ребята из кружка тоже хороши.       — Кенма, ты можешь посмотреть на меня? — так и остаётся лежать спиной, даже на поглаживание по спине и плечу не реагирует. Тецуро выдыхает, прикрывая глаза, и прижимается лбом к любимой спине: — пожалуйста, котёнок.       Вот он и сдаётся, поворачиваясь, смотря в янтарные глаза. Куроо убирает выбившиеся светлые прядки за ухо и гладит по щеке, шее, плечу и обратно. Касание это теплее и нежнее всего на свете. Самое любимое. Ни один человек не способен любить, чувствовать, ценить Козуме и заполнять его пустоту так, как это делает Куроо. Ни в одной из жизней и ни в одной из всех возможных Вселенных. Старший накрывает ладонь своей, прижимается губами к тыльной стороне и, не отрываясь, просит:       — Расскажи, пожалуйста, что случилось. Я не смогу помочь, если не буду точно знать.       — По больше части, это мои проблемы, которые тебя не должны тревожить, — смотрит куда угодно, но только не в янтарный блеск напротив. Неужели можно любить человека настолько сильно, чтобы сердце каждый раз заходилось в безудержной лихорадке, боялось разъединения родственных душ. Никто не знает Куроо лучше Козуме; никто не станет для Тецуро роднее, чем Кенма. Тяжёлый выдох вкупе со сбившейся речью: — это нормально. Все люди начинают строить собственную жизнь, заводят новых друзей, любимых людей, оставляя прошлое позади. Знаешь, я даже не сомневаюсь, что ты продолжишь поддерживать со мной связь, вот только легче не становится. Глубоко внутри мечется страх забвения. Мне трудно начинать общение с людьми, ты первый — я бы даже сказал, единственный — человек, с которым я готов прожить до самого конца. Поэтому и тягостно думать о следующем учебном годе, где придётся пробыть почти в полном одиночестве. Без тебя.       Куроо слушает, не перебивая, хотя очень хочется возразить, прижать к себе максимально сильно, продемонстрировать всю силу своей любви, шептать на ухо всю ночь искренне лишь одно: никогда не бросит, не отпустит, не поменяет и не отдаст никому. Младший чувствует любовное поглаживание по щеке, лишь спустя минуту понимая — глаза-то в предслезном блеске. Вот почему все органы чувств так резко защипало.       — Кенма, — начинает успокаивающе Тецуро, убедившись, что Козуме закончил с душевным изливанием: — котёнок, послушай меня сейчас внимательно, хорошо? Вслушиваясь в каждое, — Куроо делает особый акцент на этом «каждое», чтобы у связующего в голове больше не оказалось таких ужасных мыслей: — моё слово. Хорошо? — кивок становится причиной для продолжения: — я так сильно люблю тебя. Больше жизни люблю, правда. Не существует такого момента, когда я бы не думал о тебе, твоём комфорте, твоей редкой улыбке, хитром взгляде. Все твои привычки, особенности такие родные для меня. Господи, да я даже готов терпеть твои бессонные ночи за приставкой, ведь знаю, как это важно для тебя, пускай и стою твёрдо на стороне твоего здоровья. Я никогда — слышишь меня? — никогда не брошу тебя. На свете не существует такого же удивительного и прекрасного человека, как ты, котёнок.       И целует со всем чувством, вкладывая в это касание всю свою любовь и трепет. Водит пальцами под ушами, второй ладонью гладит по спине, по памяти очерчивает каждую родинку, каждый костный изгиб. У Кенмы не было стимула не верить ему. Куроовская речь такая чистая, душевная, исходит из самых глубин сердца. Наконец становится более-менее спокойно, и младший прижимается в ответном поцелуе. Тецуро отрывается лишь на мгновение, укладываясь сверху и упираясь локтями по обе стороны от головы. Целует везде. Целует туда, куда только может дотянуться: искренно в щеки, подолгу в губы, чувственно в лоб, нежно в шею и ключицы. Периодически шепчет на ухо, что никогда-никогда не бросит, целует в него же, пока любимые пальцы путаются в чёрных растрепанных волосах. Внутри все горит от чувств. Неспособный сдерживать такой любовный поток Куроо прихватывает кожу на шее зубами, а стоит расслышать кроткий хриплый стон, извинительно целует, проводя языком по красному горящему засосу. Ладонью ведёт по телу выше, останавливаясь на груди и чувствуя сердцебиение — безудержное. Благо оно теперь такое не от волнения перед будущим, а от нескончаемого потока нежности. Старший совсем расслабляется, когда Кенма притягивает к себе для лёгкого поцелуя, устало выдыхая.       Сейчас все хорошо. Куроо прижимает со всей нежностью к себе холодного и одновременно горячего Кенму ближе, пока грудную клетку вибрацией оглаживает стук его сердца. Ладони совсем заледенели не то от беспорядочных мыслей, не то от непривычного ощущения пустоты и режущего, душащего, сокрушающего сердцебиения глубоко внутри. Кажется, оно вот-вот вырвется из горла, раскрасив все вокруг красным — любовью. Колоссальная доля прольётся именно на Тецуро, как на виновника эмоционального шторма. Однако становится спокойнее, стоит по-родному чужим длинным пальцам провести по волосам, плавно проскользив по предплечью, шее и сцепить ладони. Куроо подносит сцепленные в замок пальцы прямо к глазам — золото и янтарь глядят друг на друга не отрываясь, не хочется отвлекаться ни на что больше — и окутывает своим тёплым дыханием. Делится своей собранностью, спокойствием и любовью. Отдаёт всего себя, пускай внутри царит полный сумбур после тяготящего дня. Чудно, что теперь все переживания позади, как и душащее серое небо, а вот скучающий океан выглядит таким одиноким в своих волнах и обласканной ветром суше. Куроо смотрит на уснувшего Кенму и ласково улыбается. Тецуро уверен — они вновь приедут сюда. Вместе. По-иному и быть не может.