Больно-крепко

      Дождь ощущается до кома в горле неприятно, и Вика определённо бы сейчас закурила, но даже мысль о сигарете заставляет вернуться к сумасшедшему образу рыжеволосой женщины. Брюнетка почему-то представляет себя с крепкой сигаретой, думает, как вдыхает в себя дым и горло просится прокашляться и задохнуться.       Вот как… Теперь она будет думать о ней постоянно?       На минуту кажется, что она стоит без зонтика, что дождь яростно обрывается на её макушку и одежду, словно пытаясь стереть её с лица земли. Жрица чувствует себя идиоткой, ведь снова не сдержалась, но, чёрт, она же была права! Райдос стоит прямо у стены готического зала на улице, в то время как все остальные ожидают своё такси внутри. Ей кажется, что если она присоединится к своим коллегам, её сразу отпихнёт неведомая сила. Потом окажется, что это всего лишь отчаянный и налитый разочарованием взгляд Романовой.       Заметив подъезжающую машину чёрного цвета с тонированными стёклами, она машинально двигается к ней, так как минуту назад в приложении телефона высветилось уведомление о том, что водитель скоро будет. Женщина двигается к авто быстро, тянется к двери переднего сидения и не обращает внимания на посторонние звуки сзади (например, цоканье каблуков).       — Вика, — коротко и ясно, будто одёрнула.       Время, словно, останавливается. Глупо выходит.       Виктория поспешно оборачивается, уже готовая была спрятаться от непогоды, но видит её. Видит её с уже распущенными волосами, в чёрной шубе, под которой наверняка уже другая одежда, с безразличным взглядом и уставшими, опущенными уголками губ. Райдос понимает, что надо отойти и, возможно, извиниться, потому что приехали далеко не за ней, а за причиной сегодняшней несдержанности. Резко выпрямляется, как по струнке становится, бегает глазами по лицу. Нет, извиняться она не будет, но…       — Марьяна… — Виктория хлопает глазами.       — Мне надо ехать, я хочу сесть, — окидывает брюнетку виноватым взглядом, опускает позже, уже потянувшись к дверце, но Вика всё ещё не сдвигается с места.       — Мы завтра встретимся? — спрашивает с надеждой, голос вот-вот дрогнет. Вика незамысловато касается хрупкой руки.       «Сука, Вика, что ты несёшь?» — спрашивает саму себя, потому что это ей совсем не присуще, и кажется, что у Романовой сейчас округлятся глаза. Однако она стоит спокойно, воспринимая это как за должное, в глазах на секунду появилось отвращение и ощущение недосказанности. Райдос уверена, что оно точно есть, только у Романовой от этого щемит в груди, боль перекатывается в горло, потом обратно и так по кругу.       — Я не знаю. Можно я сяду? — женщина видит выглядывающего таксиста, а затем добавляет: — Подождите минутку, пожалуйста.       Тон на удивление тихий, не такой, как раньше. Виктория думает, что она довела Марьяну до чего-то запредельного, до чего её доводить нельзя было, потому что Марьяна и не заслуживает. Это же незаслуженное выходит ей ножом по шее, сжатым сердцем и синеватыми отпечатками от цепких пальцев безысходности на шее.       Под шубой плечи, родинки, ключицы, и всё перечисленное Райдос нуждается в том, чтобы уберечь её от всех и от всего. Тяжело вздыхает, машет головой отрицательно, смотрит под ноги, а потом берёт мягко за предплечье, невесомо касается меха.       — Меня ждёт водитель, Виктория, — Романова как к ребёнку обращается строго, что означает, что грань переступать не надо.       — Я хочу обсудить кое-что.       — Ты уже достаточно обсудила, — Марьяна кладёт ладонь на плечо чёрной, дутой куртки, толкает немного, но, когда фигура не сдвигается с места, женщина вскидывает брови от такой наглости. — Отойди, я просто хочу доехать домой. Потом всё обсудим.       Райдос смотрит недоверчиво, сводит брови к переносице, слышит стук за спиной по стеклу — это был водитель, которому так же надоело ожидание. Наверное, дома его ждёт семья — жена, маленькие дети, горячая еда, а потом тёплая кровать. Может, он ненавидит это всё, но это хотя бы с т а б и л ь н о.       Это заставляет её сдвинуться с места. Она действительно отходит, и Романова даже не смотрит вслед. Даже не смотрит украдкой, даже не задерживает взгляд, даже не оборачивается. Только раздражённо открывает ненавистную дверь и мигом садится. И даже потом не вглядывается, в то время как Вика стоит у тонированного окна, стараясь выглядеть там её.       Только сейчас замечает, что дождь перестал капать, что волосы неприятно липнут к лицу, что куртка не согревает, а ещё вторую машину рядом. Райдос садится на заднее сидение, расстёгивая верхнюю одежду. Она обращается к водителю, прося изменить адрес под его раздражённый вдох-выдох. Так спокойно бросает, будто «искать-Марьяну-Романову» входит в её повседневные привычки и жизненную рутину. Ему тоже это надоело.       Надоели вечные просьбы о смене пунктов назначения, постоянная беготня друг ко другу, друг от друга, ссоры на улице, прощания и частое « — До вторника!». И обе каждый раз льнут друг ко другу, отдавая даже тогда, когда внутри страх сжирает душу за то, что внутри; принимая даже тогда, когда совесть корит за лишнее — вера и доверие.       Она едет, не до конца осознавая то, что может сделать и что вообще делает сейчас. Тяжёлое дыхание доносится до водителя, отчего он спрашивает: « — Всё нормально?». Вика кивает, просто кивает и не издаёт больше ни звука. Женщина не совсем понимает, как далеко Марьяна сейчас, и это вводит её в непонятное, оторвавшееся от мира, состояние. Жрица достаёт телефон, на экране которого ещё остались капли, вытирает рукавом и пишет:

«Я еду»

      Романова с ответами не медлила, поэтому СМС было прочитано практически сразу. Вика хочет, чтобы ей отказали хоть один раз. Вика хочет, чтобы Марьяна перестала себя убивать, каждый раз покорно ожидая её у себя в квартире после очередного «Я скоро буду». Вика хочет, чтобы Марьяна наконец сказала ей нет, влепила пощёчину, оттолкнула, выпалила что-нибудь отвратительное, что погубит их связь навсегда. Но Романова всегда будет просто стоять, скрестивши руки на груди, защищаясь, давать Вике целовать свои щёки и губы, а позже и сама затягивать в длительный поцелуй.

«Я хочу, чтобы ты меня выслушала»

      Зачем-то оправдывается. Сама ведь знает, что Марьяна обязательно выслушает, простит, будет тихонько дышать в тёмную макушку, ласково водить руками по спине. Сообщение вновь прочитано.       И Вика приезжает, поднимается на нужный этаж и молча дёргает ручку двери. Видит чёрную шубу, а потом вспоминает кутающуюся в неё Марьяну с красным носом и розовыми щеками.       По заученному пути шагает на кухню, совсем не осторожно, громко топая ногами, в то время как сама хозяйка квартиры пытается деть свои руки хоть куда-то, занять себя чем-нибудь, переставляя разные предметы в другие места. Женщина поворачивается на гостью почти сразу.       — Марьян, — виновато говорит Райдос, сама не понимая, что может сказать.       Если честно, то Виктория вряд ли бы приехала, будь на месте Марьяны кто-то другой. Она бы не сорвалась с места, не бросила бы свой номер в отеле и оставшиеся вещи, не рванула бы к человеку, на чувства которого сильно повлияла. Вика впервые чувствует свою вину настолько остро.       И куда же девается та Райдос, которая метнула бы свой ледяной взгляд, не повела бы бровью, не посмотрела бы в чужую сторону?       Нет, она готова промокнуть под дождём, заставить ждать таксистов и машинистов, ездить из города в город, целовать тонкие пальцы, разрешать целовать себя в ответ, дышать одним воздухом, захлёбываясь в поцелуях.       Но она совсем не готова к Романовой.       — Марьян, я такая дура.       Марьяна чувствует горечь и терпкость на языке, стоит, закрывая своё тело, а Вика медленно-медленно крадётся, аккуратно, лишь бы не спугнуть. Романова не сможет испугаться, не сможет уйти сама или приказать уйти брюнетке. Она смотрит сверху вниз в печальные глаза, расслабляя скрестившиеся на груди руки, потому что знает, что Вика сейчас рванёт — прижмёт к себе, очень тепло, очень б о л ь н о — к р е п к о.       Вика тянется, обнимает с распростёртыми руками, тяжёлом выдохом и закрывающимися глазами. У Романовой, походу, даже глаза слезятся от внезапного окутывающего тепла, пробивающегося и притягивающего. Марьяна теснее прижимается, словно Вика — замена любой шубы или куртки, любой одежды, любой защиты и брони.       И пусть истериками, нападением, враждебностью; пускай десертом, самым-самым вкусным, фруктами, мёдом; стихами заученными, перечитанными по несколько раз книгами. Пусть летом и зимой, пусть весной и осенью. Чем бы не явилась Виктория Райдос — Марьяна примет, не думая подпишется и заберёт.       Вика и сама понять пока не может, как закрыть руками лучи света и силы, исходящие от Романовой. Как не подставлять себя под них, как постараться помешать воздействию. Марьяна по-прежнему молчит, только губы кривит в печальном выражении лица, и это что-то сильно искривлённое требует вырваться.       — Я такая дура. Марьяна, — Романовой не нужно её слышать, не нужно думать о том, что из-за своей чувствительности заставила Викторию говорить так про саму себя, ей надо закрыть уши либо закрыть ей рот. — Извини.       Внутри что-то словно ломается, вонзается в кожу, заставляя осознавать, что Вика говорит и делает. Романова понимает, что делает хуже и себе, и ей.       — Хватит, Виктория, — говорит так, как Вика не привыкла слышать от неё не потому, что хочет показать ей свои клыки и обиду, а потому что сама старается опасаться. Хочет отстраниться не потому, что не хочет ощущать прикосновений, а потому что нуждается во взгляде греющих карих.       — Нет-нет-нет. Вика, Вика, для тебя Вика, пожалуйста.       Марьяна не желает дышать, мечтает отрезать свой язык и не говорить никогда. Когда она нервно сглатывает, Виктория руки на лопатках сжимает сильнее, сливаясь с телом. С каждой секундой только теснее и теснее. Райдос боится измучить её чем-то призрачным. Чем-то таким, чего нет.       Но оно ведь есть?       Романова отрывает её от себя, Вика морщится болезненно, словно пощёчину дали. Отрезвляющую, показывающую реальность, а потом взгляд тупит на их сцепленные руки. Романова смотрит прямо, глаз не опуская.       — Вика, посмотри на меня, — Райдос смотрит.       «Остановись, Марьяна. Не лезь дальше. Не копай глубже».       Нет, сейчас они усугубят ситуацию, и они хорошо это знают. Марьяна тыльной стороной ладони по скуле проходится, пальцем указательным прядь убирает, вглядывается в черты лица, запоминая до единого, до последнего. Смотрит серьёзно, будто сейчас замахнётся. Поэтому касается губами пухлыми, блестящими о её сухие, её терпкие и нуждающиеся.       Виктория нежным прикосновением доказывает, что стальной и прочный образ не такой уж и прочный, раз треснул от одного прикосновения. У Романовой поцелуй проходится комком в горле и головной болью. Она, конечно, оттянет Вику от себя, а Вика сделает вид, что хотела остановиться.       — Мне просто страшно. Ужасно страшно, — им бы сейчас горько зареветь от осознания, что они судьбу свою не свяжут никогда. Вместо этого Марьяна тяжело улыбается, кивает, свои серо-голубые на Вику устремляет и понимающе смотрит.       А потом они не оставят место нежности, прогонят слабость, утихомирят печаль, будут жить нынешним моментом. Трепетные поцелуи уступят глубоким и длительным. Марьяна поймёт, что Вика — о тихих стонах по ночам, о холодных простынях, о скрытых взглядах и спрятанных руках под одеялом. Виктория это не боязнь любить, а боязнь потерять всё, к чему так долго стремилась. Виктория — высеченная сдержанность до тех пор, пока Романова не появится в её поле зрения. И пусть за этим скрываются бешеные чувства, субтильность, импульсивность, алчная страсть и нежность. Марьяна по-детски открытая ко всем и ко всему, неукротимо-желающая узнать и поделиться, неиссякаемо-жаждущая прикасаться и позволять в ответ. Романова — интимная близость, фотографии «скула к скуле», секундные прикосновения, беззаботность.       Поэтому она беззаботно будет целовать оголённый живот Райдос, мокро спускаясь к бёдрам. Она будет шептать ей комплименты, что для Вики звучит крайне завораживающе и возбуждающе, но женщина, конечно же, побоится это показать. Виктория никогда не понимала, зачем она оплачивает отель на лишнюю ночь, если каждый раз проводит её у Романовой в цепких руках.       Вика, может, осознаёт исход, но всегда еле слышно говорит — «Я не влюблена, Марьяна. Я буду вспоминать, но и жалеть тоже. Я буду жить, как прежде».       Марьяна, может, понимает её, но всегда хрипло отвечает — «Переубеждай себя, Вика, дальше. Как прежде уже не будет. Признайся в этом хотя бы себе».