свет надежды

      «Кладбище — не место для живых», — так часто повторяет ей Флинс, уже особо не надеясь отвадить её, скорее, по привычки. Ксиня чувствует себя глупой из-за того, что продолжает приходить сюда, прорываясь сквозь мрак и туман, чураясь Дикой Охоты, лишь бы не попасться им не глаза. Всё потому что слепо надеется — животворящий огонь всегда будет вести её сквозь тьму.       Синее пламя — символ надежды не только для ратников, но и для всех жителей Нод-Края с незапамятных времён. В какой бы ситуации ты ни оказался, синее пламя всегда выведет тебя на свет. Отбрось страх, оставь тревогу позади — ты найдёшь выход к свету, если тебя ведёт синее пламя.       У мистического явления синего пламени много живых свидетелей — ещё больше мёртвых, узревших чудо в агонии, когда воспалённое воображение пытается облегчить момент гибели.       Наверное, Ксиня в самом деле глупая. Может, даже надоедливая. Тем не менее, Флинс никогда не прогоняет её. Он позволяет ей спускаться с ним в пыльный архив и засиживаться там за разглядыванием древних манускриптов. Он позволяет ей забираться на самый верх полуразвалившегося маяка и глядеть оттуда вдаль, куда-то за пределы острова Паха, покачиваясь на ветру, точно цветочный стебель. Он позволяет ей просто сидеть рядом с собой в тишине, вслушиваясь в заунывные завывания призраков у могильных плит.       Ксиня приносит на незнакомые захоронения инеевые цветы и отдаёт дань уважения людям, которые жизнь положили на борьбу с Дикой Охотой. Она оставляет на рабочем столе Флинса обеды, что в Нашгороде раздают Дети Морозной луны всем нуждающимся. Она аккуратно чистит мягкой тряпочкой его фонарь, чтобы тот сиял ещё ярче для случайных путников.       А ведь у неё тоже есть фонарь — семейная реликвия, если так можно выразиться. Но она не ратник, нет. Вот её папа был ратником и пал смертью храбрых, оставив после себя лишь помятый фонарь да кучку пепла. Дед её тоже был ратником. Ксиня нет. Слишком труслива — её смелость кончается там, где начинается борьба на смерть с чудовищами Бездны.       Всё-таки Ксиня — та ещё двуличница. Гулять по кладбищу Светоносцев она ведь не боится. Потому что верит, что он её всегда найдёт, защитит, заберёт к себе, в безопасное место. Пусть маяк уже давно не зажигали — аура Флинса для неё горит ярче любого света в темноте.       Вопреки её собственным мыслям, Флинс не считает её глупой. Скорее, странной, но ему ли судить о странности? Странность Ксини безвредная и приятная, умиротворительная. Как ни забавно, она идеально вписывается в атмосферу кладбища, не кажется здесь… лишней. И вот это тоже странно. Он просто не понимает, как такой девушке, как она, нравится проводить время в этом Архонтами забытом месте.       Для него кладбище — это и дом, и работа, и то единственное, что напоминает ему о цели его существования. Чем кладбище является для Ксини? Он не знает, но и не спрашивает. Чужая душа — потёмки, а в особенности душа человеческая. Но одно о ней Флинс знает точно — она потеряна, растеряна, а рядом с ним умудряется собирать себя в единое целое вновь и вновь.       Но это как раз-таки объяснимо — на её глазах умер её отец, а она сама, слоняясь в тумане в состоянии шока, едва не попала в ловушку Дикой Охоты; если бы не Флинс, может, и от неё бы самой не осталось ничего, кроме парочки обглоданных костей. Ксиня привязалась к своему спасителю. А спаситель, хотя и научился не привязываться к людям, не смог найти в себе дерзость оставить ту, кого невольно приручил.       Он не привык к гостям и к обществу людей в целом, ведь даже своих товарищей-ратников он нечасто навещает. Но общество безобидно-любопытной человеческой девушки ему не претит. Она сидит у него под боком молчком, и он не считает её лишней. Она приносит ему гальку, найденную на Звёздной отмели, и он от неё не отказывается, хотя та не то чтобы годится для его коллекции. Она смеётся над его неловкими шутками про призраков и могилы, и это не кажется наигранным. Иногда ему кажется, будто она в самом деле наслаждается его обществом, и поэтому он не отталкивает её.       Когда Ксиня неловко и застенчиво чмокает его в первый раз, он её тоже почему-то не отталкивает. Когда она, чуть осмелев, снова касается его губ своими несколько раз от отчаяния, оставляя тепло на его холодной коже, он её не отстраняет. И когда она, чуть ли не плача, скулит жалобно «Кирилл Чудомирович, только не гоните…» и заглядывает ему в глаза, у него даже рука не поднимается остановить её.       Кирилл Чудомирович — его полным именем уже давно никто не называет. Слишком долгое, слишком сложное, куда удобнее сказать просто Флинс. Но Ксиня к нему всегда с уважением, всегда на Вы, никогда панибратски. Не потому что он древний альв и старше её на несколько сотен лет — она, может, и догадывается о его необычном происхождении, но наверняка этого не знает — а потому что правда почитает, благоговеет.       «Не сотвори себе кумира», — Флинс не заслужил того, чтобы быть чьим-то идолом, но она в это не верит.       Ксиня неуклюже забирается на него сверху и елозит промежностью по его бедру, зарывшись лицом в его широкий воротник. Он чувствует, как по его коже пробегает лёгкая дрожь от прерывистого влажного дыхания девушки. Она цепляется за него, вздрагивает от каждого смущённо-наглого движения. Раз, два, три — исподнее прилипает между ног от стимуляции, когда Ксиня трётся о грубую ткань мужских брюк. Она этого так долго ждала, вожделела — того и гляди, разревётся без единого прикосновения. Кажется, ей стыдно; девичье хныканье для Флинса звучит сродни зловещей колыбельной, которую мертвецы часто друг другу напевают. Это ведь неправильно. Во что она его только втягивает?..       Ксиня вжимается в его пах, знает, чего хочет, а словами выразить не может. Может, боится, может, стесняется. Кирилл невольно реагирует. Реагирует, когда она вздыхает напротив его уха, зарывается носом в стык его плеча и шеи, губами мажет по кадыку, и тот дёргается при громком глотании. Она не поднимает головы, не пытается больше посмотреть в его яркие глаза, горящие в полумраке архива как два фонарика. Но когда его ладони обхватывают её ягодицы, осторожно сминая пышную юбку сарафана, она всё-таки вздрагивает и привстаёт машинально.       — Не бойся, — его обычно спокойный голос звучит ещё тише и неестественно хрипло.       Он поддерживает её, приподнимая юбку, чтобы она им не мешала, дёргает за свою ширинку, осторожно усаживает обратно. Ксиня опускается медленно, позволяя ему постепенно проникнуть внутрь, подстраивая податливое тело под себя. Она постепенно расслабляется и притихает. Полутвёрдая плоть становится больше внутри неё, согревается, но совсем не мешает; напротив, приятное чувство полноты дарит редкий, особенный комфорт.       Им обоим от близости становится так влажно и тепло. Тепло — редкое ощущение на территории кладбища. И зуд утихает.       — Всё хорошо? — Флинс гладит её по голове, аккуратно прислоняет её лоб к своему плечу. Ксиня прикрывает глаза, теперь дышит глубоко и размеренно, не шелохнувшись. Только угукает себе под нос, источая сладкий запах ягод лакка. Он к ней принюхивается и сам успокаивается.       Время плавно течёт, будто бы даже замедляясь, пока они наслаждаются тесным обществом друг друга. Утро сейчас, или уже вечер? Не имеет значения; на этом острове сутки — всё одно. Но Ксиню от усталости клонит в сон. Может, ночное время. Она здесь, на самом деле, часто ночует. Не хочет возвращаться в пустой дом. Кладбище полно призраков — они мрачны и безобидны, и если Флинсу рядом с ними спокойно, то и ей тоже.       Бояться всё же живых нужно, а не мёртвых.       — Внизу болит… немножко… — бубнит Ксиня ему в шею. Кирилл отвечает ей коротким кивком и, стиснув со свободной руки перчатку, обводит мягким прикосновением её талию, округлый живот, пока не пробирается под слои юбки. Длинные изящные пальцы находят чувствительный богорок и с нежностью массируют. Напряжение снова спадает.       Поразительная доверчивость.       Как гласит предание, синее пламя надежды всегда выведет тебя из мрака. Спасти всех невозможно, к несчастью. К счастью, Кирилл не может позволить себе бросить несчастную потерянную Ксиню на произвол судьбы.