Гримёрка

— У нас пять минут! — громкий голос ударил по ушам, заставив Конева поморщиться. Пожилой усатый немец, с которым музыкант делил тесную гримёрку, сочувственно посмотрел на него через зеркало. Юра не боялся, нет. Он просто устал. И даже не мог сказать, от чего сильнее: от бесконечной беготни, от морального давления или от мельтешащих людей вокруг. Короткое, почти обречённое смс улетело на телефон Володи: «в следующий раз напомни мне никогда на это не соглашаться». Конев не видел, но знал, что там, в глубине зрительского зала, Володя усмехнулся. Он никогда не вмешивался в решения Юры и ловко избегал усталых обвинений в том, что его не остановили. Строго говоря, Конев никогда и не считал свои решения неверными. Разве что кроме участия в каком-то странном, совершенно бесполезном конкурсе. Юра уже честно забыл, что ему пообещали за эту пытку, и очень надеялся, что это что-то стоящее. Иначе зачем он корячится в этой пыльной гримёрке? Как прошёл концерт, Юра не запомнил. Ярко, нервно, к спине липли взгляды. Конев знал, что среди этих взглядов есть Володин, и это успокаивало. Но, несмотря на это, Конев знал и, что важнее, чувствовал, что Володя ревновал. Вернее, не ревновал даже, а просто не хотел делиться этой музыкой и этой атмосферой, когда Юра играл только для него. Нервное напряжение сковывало тело, мешало связно мыслить и двигаться. Собрать себя в кучку было сложно, но к концу Конев даже перестал обращать на взгляды внимание. Почти. Они слились в один сплошной взгляд, уже совершенно ничего не значащий. Действия тоже стали неразличимы. Непривычный инструмент перестал ощущаться неприятно-чужеродным. Юра будто смотрел на себя со стороны. Моргнул — и вот он уже заходит за левую кулису, шипя про себя на валяющуюся бутылку воды, устало вытирая пот со лба и думая, что после такого стресса седины на его висках однозначно прибавится. В пыльной гримёрке сидел Володя. Выглядело это до одури странно. Конев не знал, как он умудрился пройти, и очень обрадовался, что немец уже поднялся на сцену. — Ты как сюда… — он не договорил. Володя ярко улыбнулся. — Ты был великолепен! — он резко поднялся с жалобно скрипнувшего стула и в два коротких шага подошёл к замершему музыканту, кладя широкую ладонь на гладко выбритую щёку и нежно целуя. Юра слегка расслабился под его руками, подался вперёд, сминая в руках пиджак и охотно отвечая на поцелуй. Они знали друг друга так давно, что действовали, даже не задумываясь, инстинктивно понимая, что нужно партнёру. Со сцены донеслись первые ноты мелодии следующего участника, и Юра окончательно забыл, что они не одни. У них точно было немного времени. Давыдов потянул его в сторону затасканного кожаного диванчика. Юра не сопротивлялся. Он привычно уселся Володе на колени и снова потянулся за поцелуем. Ладони Володи, гуляющие у него по спине, были такими привычными, но при этом до одури возбуждающими. Сколько раз уже Володя обнимал Юру, притягивая ближе, стараясь прочувствовать его каждой клеточкой тела. Юра запутался тонкими пальцами в идеально уложенных волосах Давыдова, безнадёжно их растрёпывая. Володя прикрыл глаза, повёл носом по Юриной щеке и прикусил мочку уха. Юра всхлипнул в ответ. Они уже не слышали доносящейся музыки. Юрино напряжение исчезало под пальцами Володи, уступая место возбуждению. В сторону заваленного стола улетел Юрин пиджак, и они понадеялись, что долетел он успешно. Володя ослабил галстук, решив, что ему не до этого. Перед ним был возбуждённый, раскрасневшийся Конев, и от этой картины было невозможно отвести взгляд. Юра заглянул Володе в глаза, видя там отражение своих чувств, мягко улыбнулся, кивая, опустил руку Володе на живот, скользя ладонью по гладкой ткани рубашки, и осторожно сжал пах. Давыдов рвано выдохнул. — Надеюсь… — на секунду прервавшись, чтобы перевести дыхание, — никто не решит тебя навестить… — полувопросительно прошептал Володя. — Плевать… — и Юре действительно было плевать. Моральная и физическая усталость, близость горячего тела, множество ярких эмоций, переполнявших его, затмевали любые доводы разума. Он опустился перед Володей на колени, смотря снизу вверх и заставляя того нервно сглатывать. Узкие брюки неудобно жали, заставляя переступать коленями, но Конев совершенно не обращал на это внимание. Нервным движением он расстегнул Володины штаны, с трудом стягивая их вместе с бельём. Провёл рукой по сильному бедру, покрытому тонкими тёмными волосами, наслаждаясь видом немного покрасневшего Володи. Взгляд упал на возбуждённый член, и Юра соблазнительно облизнулся. Он прекрасно знал, как в этот момент выглядит и как такой вид действует на Володю. Юрины уложенные гелем волосы почти не растрепались, а официальный вид немного жмущей чёрной бабочки и выглаженной рубашки заставлял Володю сжимать ладони, скребя пальцами по жалобно трещащей коже дивана. Кончик языка слизнул солоновато-горькую каплю смазки, прошёлся по выступающим венкам, зацепил уздечку, выбивая из Давыдова тихое шипение. Член скользнул в горло, и Конев задвигал головой, скользя языком вдоль, иногда прерываясь, чтобы лизнуть головку. Володя запутал руку в волосах Юры, направляя и подсказывая, хотя прекрасно знал и чувствовал, что подсказки Коневу не нужны. Юре понадобилось совсем немного времени, чтобы довести Володю до разрядки и заставить его с силой вцепиться в Юрино плечо, сразу заболевшее от давления, пытаясь отстранить от себя. Но Юра не сдвинулся с места, слизнув с губ каплю горьковатой спермы, попавшую мимо, и заглянув Давыдову в глаза. — Извини, — голос Володи был по-настоящему раскаивающимся, но Юра только улыбнулся, поднимаясь с колен и ища взглядом свой улетевший пиджак. Он совершенно не обращал внимание на собственное возбуждение, прекрасно зная, что дома Володя ответит сполна. Юра пару раз провёл рукой по волосам, надеясь, что это поможет привести их в относительный порядок, отвернулся от зеркала, подходя к Володе, собирающему вещи, поймал его за руку и, заставив посмотреть на себя, постарался причесать и его. Это не помогло. Володя стал выглядеть ещё комичнее. Растрёпанный, покрасневший, неловко улыбающийся — от него невозможно было отвести взгляд. Со сцены перестала доноситься музыка, и они, наконец, вышли из гримёрки, надеясь, что никаких следов в ней не оставили.