Слёзы сирот

Игра в кошки-мышки длилась слишком долго. Было лишь вопросом времени, когда это случится. Страх — это всё, что сопровождало каждую секунду существования каждой игрушки здесь, пока их органы медленно гнили под шарнирами пластика. — Тео... Что ты задумал? Каждая попытка движения приносила боль. Жгуты плотно стягивали тело, не позволяя пошевелиться. Вокруг его шеи для чего-то висела верёвка, но не была затянута. Из темноты напротив горели пара ярких зрачков, пристально наблюдающих за ним. Как только игрушка очнулась, Кэтнэп отошёл в сторону, зажав что-то в своей лапе. Его движения как всегда выглядели спокойными, почти плавными, скрывающими весь истинный ужас внутри него. Несмотря на мрак, пёс мог разглядеть черты помещения. Это был детский приют. Старая мебель, разбросанная повсюду, свидетельствовала о некогда находившихся здесь живых сиротах. Один из них даже находился прямо сейчас рядом с ним. Всего лишь в немного ином обличии. Около стены просторного помещения стояла чугунная печь. Сидя на полу, пëс видел, как за решёткой печи разгорается огонь, окрашивая стены и потолок в оранжевый оттенок. — Для чего это? Само собой, ответа он не получил. Кэтнап впринципе редко разговаривал, тем более, с кем-то, кого настолько глубоко презирал. Развернувшись, тощий кошачий силуэт мягкими шагами подошёл к связанному на полу телу. Изогнув спину дугой, Кэтнап коснулся когтем его подбородка, поднимая лицо пса ближе к себе. Тот прерывисто дышал от напряжения, испытывая страх от одного лишь нахождения наедине с этим чудовищем. Над ухом прозвучал его тяжёлый, хриплый голос, пропитанный чистейшей ненавистью. — Ты посмел осквернить моего Бога. Догдэй горько усмехнулся. Он всегда открыто отрицал его идею всецелого поклонения Прототипу. Отрицал это безумие, воплощением коего являлся сам Дрëма. Вместо того, чтобы приносить игрушек в жертву, Догдэй хотел помогать им во что бы то ни стало, отчего являлся для фанатика объектом ненависти. Особенно когда ему чудом удалось остаться последним выжившим из улыбающихся тварей. Хотя, об этом он уже успел пожалеть не единожды, когда ему пришлось наблюдать за их смертями. Каждого из них. Каждый из них был убит этим существом, находящимся столь близко к нему сейчас. Выдыхал проклятый красный дым в его лицо, точно издеваясь над его проигрышем. Столько лет борьбы казались бессмысленными. Догдэй был готов поклясться, что Теодор с трудом сдерживался от того, чтобы не задушить его прямо сейчас. Его выдавал подрагивающий зрачок. Между тем, языки пламени едва ли не выпрыгивали из открытой решетки печи. Покопавшись в куче мусора из рваных бумаг, Дрёма подобрал с пола нечто продолговатое, похожее на кочергу, старую, покрытую толстым слоем сажи. Затем, после некоторого нахождения внутри огня, её половина раскалилась до покраснения — для этого хватило чуть больше минуты. Пëс догадывался, что этот психопат ни за что не убьёт его просто так, а станет пытать. Так, как он поступает со всеми «еретиками». Не знал лишь, насколько долго и как именно. Но стоило коту обернуться, вынимая кочергу из огня, как тот поджал ноги от страха, машинально пытаясь отползти назад. Но позади была только стена. Даже глядя на предмет издалека, он мог чувствовать, как оно обжигает его. — Стой. Нет, не надо, прошу... Подожди... Гордость мгновенно отступила перед лицом страха. Несмотря на то, что он и так знал, насколько бесполезны были мольбы. Резкая боль и жар обдали колено, когда удар пришелся по нему со всей силой. Затем ещё раз, но он задержал кочергу на нём дольше для того, чтобы остался ожог. Держал до тех пор, пока ржавый кусок пластика не начал покрываться копотью. Слушал, как тот взвыл от боли. На чужих глазах выступили слёзы. Несмотря на то, что пластик был куда менее чувствительным, чем человеческая кожа, он прекрасно давал прочувствовать боль. И это проклятие ненавидела каждая игрушка здесь, — особенно те, кому не посчастливилось стать жертвой. Внезапно, Кэтнап со всей жестокостью ударил его по лицу злосчастным раскалённым предметом. И затем ещё раз. Впился когтями в край кочерги, больше не сдерживая собственное безумие и желание крови. Издевался над его тщетными мольбами, желал заставить вопить как можно громче. Возможно, довести до того, чтобы тот взмолился Прототипу как единственному существующему Богу здесь. Такой же, как в реальном мире — ему можно молиться хоть вечность, но он никогда не избавит от страданий. За стеной ни на секунду не прекращался мерзкий скрежет. Одно нахождение в этом месте было сродни пытке. Несколько новых ударов, и обе коленных чашечек были вывернуты наизнанку. Кот вогнал конец кочерги глубже, разрывая кусочки нервных связок и ковыряя кость. Вскоре следы копоти полностью покрывали его ноги, придавая изношенному телу ещё более безобразный вид. Боль прожигала каждый нерв, вынуждая судорожно глотать воздух, лишь бы не взвыть. Теодор остановился и убрал кочергу подальше. Отдаляясь, его лицо постепенно растворилось в густом облаке дыма. Пёс заметил вдалеке ползущее по полу создание. Маленький, потрёпанный слонёнка с широкой, перекошенной улыбкой. Мини-версия "Улыбающихся Зверят". Одно такое создание — абсолютно безобидно и даже смехотворно, но на фабрике их был миллион. Тварей в облике зверят становилось всё больше, они выползали изо всевозможных углов и щелей, пока сплошь не заполнили комнату, приближаясь к жертве. Внутри них были заперты сотни детских душ, никогда не видавших света. Настолько малы и не развиты, что их мозг не был способен оперировать ни чем, кроме инстинктов. Всё, что двигало этими существами — голод. Всё, что было в их пустых глазах, это голод. И теперь, они учуяли еду. — Нет, нет, нет... Отчаянные крики вновь заполонили помещение. Такие же бесполезные, как и предыдущие. Существа набросились на кровавые останки его ног, издавая нечленораздельные звуки. Плотно впивались зубами в плоть, отгрызая по очереди каждую кость. Пахло гарью и чем-то конченым. Они толпились вокруг лежащей на полу оторванной голени. Толкали друг друга, рвали и отбрасывали остатки пластика. Каждый из них желал вкусить свежее мясо, как можно больше. Кэтнэп возвышался над ними, и по сравнению с его размером, существа выглядели как кучка мошек. С упоением наблюдал за страданиями своей жертвы, смотря сверху вниз. Он прекрасно знал, что твари не тронут его самого — теперь, им и так было чем насытится. На долю секунды, пëс взглянул в его глаза. В его собственных же против воли навернулись слезы. Постепенно, он чувствовал, как немеет нижняя часть его тела. С ужасом глядел вниз, наблюдая, как хлыстала кровь из обрубков его ног. Как только твари закончили пировать, разбежавшись в стороны, Теодор подобрал с пола обглоданную кость с остатками мяса на ней, которая ещё недавно была его ногой, и поднёс прямо к его лицу. Произнесенная им фраза была неожиданно издевательской. Искра чистейшего садизма. — Собаки любят кость. Голова Догдэя по-прежнему была опущена. Он даже не желал реагировать, боль вырывала последние остатки рассудка, который намеревался покинуть его измученное тело. Если не прислушиваться, казалось, он даже не дышал. Вдруг, Дрёма с силой ударяет его по лицу, не давая ему окончательно потерять сознание. Помещение давно сплошь заполнил едкий красный дым, так что он едва ли разбирал, что являлось реальным сейчас. Кроме невыносимой боли. И страха. Осознания, что это всё далеко не конец. Мучения не прекратятся. — Перестань... Остановись... Кот вонзил коготь в его десну, грубо удерживая челюсть в своих лапах. Сжал настолько сильно, будто хотел оторвать ему голову. Вонзал всё глубже с каждой вырывающейся отчаянной просьбой и попыткой говорить. Словно хотел лишить еретика права разговаривать, права существовать. Из пасти потекла кровь. Находясь в непозволительной близости от его лица, Кэтнэп выдыхал красный газ внутрь его лёгких, заполняя их. Ощущал вибрацию и дрожь в чужом теле. Догдэй мог лишь продолжать смотреть в его лицо, чувствуя, как закипают его органы. Их будто выворачивало изнутри, пока разум заполнял туман. Чувствовал тянущее ощущение внутри, напоминающее покалывание и жжение. Жгуты с невероятной силой сдавливали рёбра, лишь усиливая мерзкие ощущения. Верёвка затянулась вокруг его шеи когда Тео потянул за конец верёвки, заставив его закатить глаза от удушения. Притворно ласковым жестом провел когтем по выгравированному на груди рисунку солнца. Отпускал верёвку раз за разом, доводя до предела, но не давая блаженного конца. С наслаждением наблюдал, как тот жадно глотает воздух раз за разом как только верёвка ослабевает, вместо которого в помещении был один лишь галлюциногенный газ. Всё больше, и больше. — Ты заставил меня смотреть, как все они умирают... И теперь, ты делаешь со мной это... Он практически задыхался в собственной крови, кипящей в глотке от непрекращающегося смеха, разрывающего грудную клетку. Перед глазами мелькало множество ярких пятен, но яркие белые зрачки не пропадали из виду. Не переставали за ним наблюдать. Внимать каждой секунде его праведных страданий. Тео. Эксперимент 1188. Теодор Грамбелл. Самый тихий, скрытный ребёнок, вечно держащийся поодаль от остальных. В нём всегда было что-то странное, почти жуткое. Всегда был наедине с собой, своим "воображаемым другом". Как только его сделали частью проекта «Большие Тела», безумию было положено начало. Тотем его вечного покровителя. Он был совсем крохотным дитя, семи лет. Догдэй помнил его прежнее лицо. Существо, отнявшее у него теперь всё, что ему было дорого. ... На протяжении нескольких часов, зрачки пса бешено бегали по сторонам, лишь бы не видеть кошачью морду снова. Запрокидывал голову, когда верёвка вновь сжимала шейную артерию. Глазные сосуды наливались кровью. Сотни черных червей заполонили комнату. Ползли по полу, по гнилым стенам, обвивали истерзанные бёдра, сжимая их. Личинки желали забраться под плоть. Ощущалось отвратительно. Органы давили друг на друга, набухали, от них было бы легче избавится, если бы их сожрали черви. Содрогаясь в спазматической агонии, он слышал непрекращающийся скрежет множества лап за стеной. Их одинокие души рыдали, умоляли о помощи. На самом деле, если прислушаться, этот звук можно было услышать всегда. Всё оборвалось, когда Кэтнап вонзил когти в нижнюю часть его живота. Режущая боль обдала тело. Он медленно потянул ниже, ломая тазобедренную кость. Не торопясь, растягивая момент. В процессе наказания неугодных, он всегда неотрывно следил за реакцией своих жертв, желал видеть раскаяние. Сам же он пребывал в экстазе. Настолько сильном, что тощее тело подрагивало, когда он наклонился, чтобы слышать биение чужого сердца — убедится, что тот ещё жив. Слышать каждый болезненный вдох, сдавленный крик и стон. Мозг отказывался реагировать из-за переполняющей сосуды боли, как противная мигрень. Грудь тяжело вздымалась. Он не мог потерять сознание из-за действия газа. Отравленный кислород обжигал лёгкие. Кровь обильно сочилась из разорванной плоти, пачкая гнилой пластик и пол вокруг. Пёс с трудом приподнял голову, подняв на него помутненный взгляд. От галлюциногенного трипа он больше не мог здраво соображать. Откашлялся кровью, потратив последние силы для того, чтобы сказать то, чего не мог сказать ему на протяжении стольких лет. Но теперь, страх был бесполезен. — Если ты думаешь, что... Пытая меня, заставишь признать твою веру, то ты ошибаешься, Теодор. Кот наклонил голову прямо к его лицу. Его зрачки с любопытством бегали по обезображенному телу от низа до верха, словно оценивая свою работу. Он осматривал его, подобно хищнику, который следил за малейшим движением своей добычи, по-прежнему не произнося ни слова. — Ты не добьёшься ничего своими действиями. Это ад, из которого мы все хотим сбежать. И с самого начала... Мы могли бы помогать друг другу. Как мы делали в Плейкер, когда вокруг были дети... Такие же сироты как ты. — пёс прервался, болезненно содрогаясь от каждой новой попытки вздохнуть. — Я не понимаю... Зачем стоило заходить так далеко? Зачем вся эта бессмысленная жестокость? Каждое слово приносило физическую боль, намного больше, чем каждая из пыток, которым он подвергся. Он ощущал тяжёлое дыхание на своей шее, похожее на тихое рычание. Он ненавидел это бесконтрольное безумие каждым кусочком своей плоти, которое его касалось, намеревалось поглотить. И, наконец, произнёс последнюю фразу. — Ты же знаешь, что Прототип... Он тебя не спасëт. Он не Бог. Хруст. Он издал немой крик, запрокинув голову. Таз был оторван от позвоночника. Когти вонзились глубоко в плоть. В одно мгновение тело разделилось на две изуродованные части. Теодор потянул когтем за его кишку, торчащую из разорванного низа, и порвал её на две части. Он запустил лапу глубже внутрь его живота, доставая кишки изнутри и перемешивая их, превращая в бесформенную массу. Кровь быстро пачкала пурпурную, облезлую шерсть. В моменте бешенства, он резко остановился, оборачиваясь на горящую позади печь. Кочерга, которую использовал Кэтнап, всё это время находилась в огне. Теперь, её раскалённая половина была полностью красной. Одно быстрое, агрессивное движение — высокий силуэт метнулся за предметом. Кот вонзил её внутрь его распоротого живота, доставая кишки и наматывая их, как лапшу. Слёзы хлынули из широко раскрытых глаз, намеревавшихся выпасть из орбит. Хриплые вопли сорванного голоса отдавались в его ушных перепонках. Розовые стенки кишечника вмиг покрывались волдырями от сильнейших ожогов. Он потянул кочергу на себя, отрывая часть кишков, которые тут же с хлюпающим звуком падали на кафельную плитку. Тело жертвы беспомощно содрогалось в агонии и рыданиях. Предмет опустился глубже, касаясь стенок мягкой, чувствительной плоти изнутри. Он медленно вытаскивал бледный орган в виде его толстой кишки, пока оболочка не начала слезать с неё, плавившись. Трогая его бока изнутри, он по очереди вынул почки, которые пульсировали, подобно сердцу. Будто они были такими же раскалёнными. Вскоре, они также были перемешаны с остальными внутренностями. Восприятие боли отрофировалось, оставляя неумолимую агонию. Каждая часть его кишечника была вытянута во всю длину, и затем превращена в раздавленный, смешанный с грязью ком. Он заталкивал эту массу из грязи обратно в его живот, которая тут же выливалась из него. Наконец, он отбросил в сторону бесполезный сгусток, и медленно наклонился к жертве, произнеся последних два слова. Речь, отразившаяся эхом по всей камере пыток. — Ты — грешник. Он отчеканил каждое слово. Они отдались эхом, отскакивая от стен. За чёрными пластиковыми глазами давно не осталось ничего человеческого, казалось, даже души. Лишь одержимость. Извращённая преданность своему Богу, — единственное, что было способно подарить смысл его существованию. Искалеченный, больной разум. Он затянул туже жгут на его животе, не давая вытечь остальным органам. Затем, грубо поволок пса за шкирку, вынося из помещения. Пока он тащил его, проходя через комнату с бассейном, на полу остался длинный след крови. Догдэй больше был не в силах открыть глаза, чтобы видеть, где он находится. Но здесь остро веяло сыростью и запахом разложения. Им была пропитана вся фабрика с самого её зарождения. Кот остановился, дойдя до нужной клетки, и бросил жертву внутрь на жёсткий матрас. Наручники захлопнулись вокруг запястьев, приковывая его неподвижное тело к стене. Но до сих пор дышащее. Тео развернулся, уходя прочь и волоча за собой длинный хвост. — Прошу тебя... Убей меня... Пожалуйста. Впервые, он буквально взмолился. Дрëма мгновенно остановился, неспеша повернув голову назад. Теперь Догдэю показалось, что его искажённая улыбка стала ещё шире. Это существо когда-то было ребёнком. Отдаляющийся силуэт постепенно растворялся в красном дыме. Он медленно пропадал из виду, подобно миражу, пока не перестали быть слышны его шаги. Голова пса осталась бессильно опущенной вниз. За стеной послышался тихий скрежет.