Темные углы

Не всякому гора открывается, а только тому, кто ее понимает.

П. Бажов «Хозяйка медной горы»

Скинув кроссовки и куртку в прихожей, Матвей ничком падает на кровать длинно выдыхает. Желание одно — уткнуться мордой в подушку и так и уснуть. На душ сил у него уже не находится. И так их было немного, а последние кончились в лесу, с гнилой этой историей со Снежком. И хочется, действительно, вырубиться прямо сию секунду, не заморачиваясь ни о чем. Сейчас ему самое то ползти в умиральную яму, а потом, утром, проснуться совсем другим человеком — тем, улыбающимся. Тем, который ходит с утра в учагу на пары, а вечером на работу в клуб. И не жалеет с утра о мимолетных связях, в этом самом клубе регулярно устанавливаемых. «Я не хочу, чтобы было легко, я хочу ни о чем не жалеть» — написано на плакате красными ровными буквами, который над столом висит, и Матвей, нервно поерзав и перевернувшись на кровати, сверлит его взглядом. А может все-таки пора, чтобы было чуть-чуть полегче? Матвей, хоть и видит с недавних пор всякое, но человеком себя считает рациональным, и в такую абстрактную структуру, как «любовь с первого взгляда», не верит. Как это вообще возможно? Мало ли что там за человек, мало ли чем он увлекается, что любит и, к тому же, как ебется. Матвей уверен, нельзя влюбиться, не узнав всего этого. Но как и присуще человеку которы уверен в чем-то, происходит ровно противоположное. Влюбляется Матвей в первую же минуту знакомства и осознает это так четко, что теперь это кажется еще более нереальным. Матвей думает, что знает Антона всего. Что знает его лучше себя. И что они были вместе всегда. Что знает, что он за человек, чем он увлекается, что любит и как ебется. Он понимает это даже до того, как они с Антоном касаются друг друга. Просто понимает, оказавшись с ним вместе в одном зале «Чайной». Он как будто бы часть Антона. Непонятно только, зачем они так долго были по отдельности. Когда эта мысль отпечатывается на подкорке, Матвей понимает — ему пизда. Здравый смысл как бы говорит ему: «Остановись, мудила, это плохой вариант». Но Матвей задвигает здравый смысл подальше. Зачем оно нужно это благоразумие и когда Матвей вообще выбирал здоровые отношения, а не гирлянду из красных флажков? Тогда в чайной в день их знакомства Матвей обратил внимание, как Антон рылся в настройках дэйтинг приложения, которым Матвей сам пользуется. А еще обратил внимание на лайки от мужиков. «Ебись конем, гори огнем», — думал Матвей тогда, изучая Антона через стойку, думает так и сейчас, когда Антон принес в его жизнь чуть больше загадочных событий, чем Матвей мог себе вообразить. Как будто бы у него бывало по-другому. Последние свои отношения Матвей закончил месяц назад, после почти года совместной жизни с парнем на десятку лет старше. Со скандалом и сгоряча брошенной партнером фразой: «Ты не поддаешься обучению». «Это потому что ты палку хреново кидал», — ответил ему тогда Матвей. Гав-гав, сука. Кроме того, Матвей прекрасно знает, что увидел тогда Антон, между тем, как схватил его за руку и тем, как скурил три сижки подряд. Он точно видел, как Матвей умрет. Для Матвея же это не новость. Он не вечный, главное прожить отведенное на полную. Эта мысль не пугает его абсолютно. Он не знает, что именно видел Антон, — как это случится, где и когда. Будет он уже седым стариканом или не успеет еще и завтра его собьет грузовик? Но точно знает, что Антон видел именно это. Хотя бы потому, что Антон и свою смерть видел. Дар не очень полезный, но уж какой есть. Может, его можно было бы развить во что-то более интересное, если бы Антон вообще интересовался своими способностями. Но Антону было плевать на них почти тридцать лет, и теперь им остается довольствоваться тем, что есть. В конце концов, знать, где соломку подстелить — тоже может пригодиться. Быть немного знающим лучше, чем вообще не быть. Матвей четко осознает, что нужно ехать в ту дыру, где дед Антона живет. Чем сильнее стресс, тем ближе предки. Хорошо хоть, у Антона эти предки еще живые имеются и есть у кого спросить. А то пришлось бы опираться на открытые источники, которым вообще доверять нельзя. Или вообще контакты с загробным миром устанавливать, а на такое у Матвея не стоит абсолютно. Нужно ехать, но снова работу же проебет, думает Матвей. Вторые выходные подряд отдавать Милене свои смены он не намерен. Хотя не Милена она конечно, а вполне себе Витек с трубопрокатного, но макияж и наряды в камнях творят чудеса — и вот ты уже травести соска-нереалка с четвертым размером и макияжем вип-казашки. Поэтому он вздыхает, но пишет боссу, что ему нужно будет выйти вечером в четверг и пятницу и пусть двигают как хотят. Опять мужики на работе разпиздятся, что Матвею можно все, но с этим он будет работать завтра. Он там новенький, но прижился так, что теперь не выгонишь. Началось все с прошлого Нового года, когда в учаге он убедительно изображал Снегурочку на празднике. Тогда к нему подошла барышня с лечебного и спросила, сколько ему за это заплатили. «Нисколько», — не совсем честно ответил Матвей, потому что заплатили ему зачетом по физре. «А хочешь три тыщи за такое же представление, только надо будет сиськи приклеить?» — спросила она тогда, и Матвей сразу же согласился. По правде сказать, он бы и за питик согласился. Через пару дней он уже был в клубе, где его знакомая, оказавшаяся здесь офиком, провела его по холлу с пошлыми античными колоннами к боссу, который с порога выдал, что с такими ногами, как у Матвея, грех вообще не выступать. Комплимент Матвею понравился. А после понравилось и первое его выступление. К каблукам привыкать не пришлось. Когда у тебя малая — ты и к юбкам, и колготкам, и каблукам приучен с подросткового возраста. Морально тоже договариваться с собой не нужно было. Матвею и роль Снегурки за зачет зашла, а тут целая сексуальная мадам. Потому что оказалось, что травести — это такие ощущения, которые не описать словами. Это эмоциональный взрыв такой, который теперь Матвею был необходим. Матвей кайфует, а потом получает комплименты от зрителей, бухло на баре и деньги от шефа. Из такого не уходят. Он не знает, с чем это можно сравнить. Ты перевоплощаешься и забываешь, кто ты, чем ты занимаешься, начинаешь вести себя, как хочется, делаешь все, что угодно. И потом, когда ты смоешь это лицо, снимешь эту маску, тебя никто не узнает. Можно же любого мужика накрасить, но травести — это не просто макияж и костюм. Это внутренняя харизма. Без нее не получится удерживать зрителя. Чего-чего, а вот харизмы у Матвея хоть отбавляй. Сумасшедшие, космические образы на грани безвкусицы его тоже поразили. К сожалению, чуть позже ему еще пришлось понять простую, но неприятную истину — первый шаг на сцену в провинции на каблуках, это первый гвоздь в гроб личной жизни. Когда он говорил кому-то из своих партеров найденных вне клуба, чем он занимается, то получал в ответ, что с ним очевидно что-то не так, раз он переодевается в женщину, а значит он по-любому весь из себя такой эксцентричный. Но Матвей, в силу своего возраста советами скрываться пренебрегал, потому что когда ты молод, самое трудное это признать что тебе нужна помощь. Матвей вертится на кровати, Снежок на своих длинных лапах забирается рядом, хотя ему сюда нельзя, тычется длинным носом в подмышку хозяина и замирает. Матвей тоже замирает и проваливается в сон. Матвей иногда ненавидит, что он такой безотказный для своей сестры, и когда она звонит ему с утра с просьбой выйти за нее, он прекрасно знает, что выйдет. И Настя знает это не хуже него. Даже бесят эти ее интонации вопросительные. Как будто бы он может ей отказать. Поэтому в пять вечера он уже в «Чайной» за стойкой, а в шесть на пороге Антон. — К Насте пришел? — улыбается ему, беззастенчиво рассматривая взъерошенного Антона. У Антона краснеют кончики ушей, которые отлично видно из-за короткой стрижки, и шея пятнами идет. — Нет, — бубнит он, протягивая ладонь, чтобы обменяться рукопожатием и отводит взгляд. — Думал, может тебя тут встречу, короче. Матвею такое нравится. Как Антон смущается рядом. Он начал это недавно замечать. Первый раз тогда, на балконе. Когда в карман его полез и за руку схватил. Матвей в себе уверен и в своих хоть и странных, но таких простых чувствах к Антону. С той самой первой минуты уверен. Но быть уверенным в себе — это одно. Теперь нужно еще, чтобы Антон тоже все это понял. Подталкивать его Матвей не намерен. Иногда Матвею кажется, что Антон или слепой, или идиот. Потому что не заметить, как Матвей на него смотрит и как касается — невозможно. Невозможно все эти его подкаты игнорировать. — Американо будешь? — спрашивает Матвей и, не дожидаясь ответа, наполняет теппер. В чайной никого, и он, закончив с кофе, зовёт Антона перекурить на улицу. Поворачивает за угол, останавливается у облупившейся кирпичной кладки, подпирает лопатками стену, медленно, глубоко затягивается, но вкуса не чувствует. Нервничает слегка. Их здесь не видно, а если кто-то зайдет в «Чайную», он услышит колокольчик на двери. Антон со стаканчиком кофе и сигаретой усаживается на выступ фундамента рядом с ним. Смотрится комично в своей этой базовой офисной шмотке, — джинсах и куртке поверх футболки, около мусорного бака черного входа чайной. — Кого подменяешь сегодня? Сестру? — Ага, даже спрашивать не стал, что там у нее случилось. Солнце сегодня нещадно припекает, хоть уже и бабье лето давно прошло. Молчат долго, Матвей сегодня не знает что сказать. Антон допивает кофе, отправляет бычок в пустой картонный стаканчик и встает, неосторожно наступая пяткой на выпирающую плитку. Пошатывается и инстинктивно хватает Матвея за руку, чтобы не упасть. Не падает, потому что Матвей держит крепко, дергает его на себя и наклоняет голову, когда Антон встает и ровняется с ним. Слегка улыбается этой самой улыбкой, от которой у нормальных людей сразу уши краснеют и все мысли из головы вылетают. Зрительный контакт не разрывает и ладонь свою не выдергивает из руки Антона. Матвея от этого прикосновения самого как током дергает и в голову еще отдает. Но он старается вида не показывать, только в глаза Антону смотрит, не отрываясь. Антон тоже руку не убирает, смотрит на него, сощурившись. То ли обдумывает что-то, то ли наоборот в голове сейчас пусто, не поймешь, только сухую губу прикусывает автоматически. Матвей залипает на эти губы, на жесткую линию подбородка. Он наклоняется еще, почти уха Антона касаясь, они одного роста почти. У него мыслей в голове уже почти нет, одна только осталась: «черт с ним, черт с ним со всем». И от этой близости ведет так, что мир начинает слегка расплываться, а самой естественной вещью на свете кажется отпустить руку Антона, перехватить за талию, рвануть на себя, и впечататься губами в губы. И от макушки до поясницы прошибает. Так, что дыхание перехватывает и мурашки на загривке собираются. И когда Антон растерянно выдыхает и приоткрыв рот, на встречу подается — прошибает второй раз. Прошибает от чертова колокольного звона на двери чайной. Темные глаза Антона напротив проясняются. В них ни паники нет, ни отрицания почти случившегося. Теперь там полное понимание происходящего с какой-то долей насмешки. — Созвонимся, — бросает он и первым выходит из курилки. Матвей через прознанную дверь заднего двора видит как Антон проходит в зал и выходит на улицу. Он видит, или только хочет видеть, как Антон бросает полный ненависти взгляд на недавно зашедшую и снимающую куртку девушку. Насмешку эту Матвей тоже перенимает. Да уж, Антон — это определенно его любимая гирлянда из красных флажков. Это точно не будет легко, но он точно не пожалеет. Неделя пролетает незаметно. Антон, как обычно, звонит по ночам, только нервы мотая этими интимными разговорами, за которыми при свете дня ничего не движется. О случившимся в курилке они оба молчат. Матвею даже интересно, во что все это и как превратиться должно. В пятницу Матвей спит до победного и на пары забивает. Он всегда так спит, когда вечером на работу. Чтобы на сцене балагурить до утра. Но сегодня обычный план не удается: в обед ему звонит сестра — и Матвей, разлепив один глаз, переворачивается на спину и отвечает на звонок по видеосвязи. — Ты чего спишь еще-то? — Настя пристроила телефон на кухонном столе и мельтешит туда-сюда со стаканами, кружками и кипятком в чайнике. — Работаю сегодня, отоспаться хотел, — зевает Матвей, переводя взгляд на Снежка рядом, которому в постель нельзя, но после всего того пиздеца в лесу он прописался в кровати на постоянку. Сестра про его работу, конечно, в курсе. Матвей первой ей рассказал и попросил помочь собраться. Первый образ у него был в своем теле, без груди и накладных бедер и даже без парика. Да и сейчас он иногда без титек выходит, они у него под пятеру весят, — спина после шоу отваливается. Настя тогда, в первый раз, накрутила ему кудри, накрасила и выдала свое самое блядское платье. — Я думала, ты пятницы не берешь, — тянет она задумчиво. На экране, как в какой-нибудь дешевой рекламе, у камеры на первом плане стоит пластиковый поддон с пюрешкой и кювет бич-пакета. Сестра заливает это добро кипятком и закрывает крышками. — Я и не беру, но у меня дела за городом на выходных, — объясняет Матвей. — Это что, пюре на обед? И дошик? Какой у тебя сильный молодой организм. У Матвея еще свежи воспоминания о говяжем бич-пакете с видом на купола церкви, после которого желудок болел еще два дня. Хотя может это от сочетания плохого алкоголя. — Что за дела? — живо интересуется Настя. — В ебеня поеду, с новым знакомым, посидишь с Снежком? Только пидораса своего сюда не води. — Он нормальный, — закатывает глаза сестра. — Ага, нормальный. Я тебя уверяю, что он женат. — Да я дома у него была! Там холостяцкая берлога! Не может там женщина жить, она б вздернулась! Не сбудется твое гадание. — Ага, — хмыкает Матвей, этот разговор он продолжать не намерен, в итоге все равно виноватым окажется, — ты со Снежком посидишь или нет? И это не гадание, я не умею гадать, это предчувствие. Я точно знаю, что он женат. Настя фыркает, но приехать к нему на выходные соглашается. — Пойду делать кардио, и Снега гулять, — вздыхает Матвей, обнаружив что уже полчаса разговаривает с сестрой, — потому что то кардио, которое я хочу, мне не пишет. — Ооо, — тянет Настя, — я его знаю? — Не хочу об этом, — морщится Матвей. Рассказывать собственно и нечего. — Значит, знаю! — визжит она, — с работы? — Фу, Боже упаси, — кривится Матвей, — я тебе первой скажу, когда что-то понятно будет, обещаю. Остаток дня после небольшой пробежки он решает посветить медитации, а именно уборке жилья. Квартира эта досталась ему от бабки, вместе с даром. Матвей до сих пор считает, что эти две вещи вообще только в комплекте идут. Первый курс шараги ему посчастливилось жить в общаге и вкусить этой студенческой радости. Опыт бесценный, но повторять Матвей его не хочет. Поэтому, если б ему сказали выбирать: или ни дара, ни квартиры или квартира, но в довесок с даром — он выбрал бы второе. Бухать до утра в тайне от коменды — это, конечно, весело, но возвращаться с этих тус он предпочитает в пустую квартиру. Снежок не в счет. В начале вечера в клубе пустынно, пацаны еще не все пришли. Офики и бар переругиваются, видимо, инвентаризация не сошлась. Она у них никогда не сходится. Матвей занимает свое зеркало, вываливая на стол косметику из сумки. Парни постепенно подтягиваются, в гримерке разговоры разного толка: у кого-то проблемы с партнером, у кого-то на днях рыбалка была такая охуенная, что нужно всем сейчас об этом рассказать. С пацанами Матвей близко не дружит, знает, что он тут новенький и к нему отношение, как к домушнице. Хотя домушницей-то он и не был, если Снегурку не считать. Но каблуки не подпиливают и булавки в костюмы не втыкают — и то хлеб, думает он. — Блядь, ну я бичиха сегодня, пацаны! — раздается слева от Стасяна, у которого не получается контуринг, — я не могу, ну мальчик с накрашенными губами, блядь! — Ну придется бухать значит с гостями сразу, че, — утешает его уже накрашенная Милена, — ты сейчас испортишь тут всем настроение, иди, улыбнись, выпей и возвращайся. Перед шоу Матвей не бухает, как пацаны. Иногда после соглашается. Но не сегодня, сегодня он за рулем. В его идеальном плане — заскочить домой и потом сразу к Антону ехать после шоу. Ночью, как по расписанию, звонит Антон. Попадает ровно на перерыв. Антон всегда так попадает. Способности есть, — не выкинешь такое и не спрячешь. Даже не задумываясь, у него получается набрать именно тогда, когда у Матвея есть возможность его слушать. И Матвей слушает внимательно. Слушает, бычкует еще одну, а потом снова на сцену идет. Из клуба Матвей выходит уже в шестом часу утра. Самое то время, чтобы дома помыться, убрать с лица грим, скинуть вещи, переодеться и ехать к Антону. Обычно он переодевается в клубе, но сегодня он за рулем и решает, что ничего не случится, если он в образе дойдет до припаркованной в соседнем дворе тачке. Этому его желанию не суждено сбыться, он понимает это, когда его окликает характерный голос коренного обитателя этих дворов: — Цица какая, а! — к этому голосу добавляется второй, изображающий кэтколлинг. Матвей знает, что стоит ему обернуться — и все пойдет по пизде. Он знает и все равно оборачивается. Оборачивается и у одного из пацанов на лице буквально становится написано: «убивать». — Так ты не цыца, ты пидор! — Сам ты пидор, дядь, вали от сюда, пока цел, — устало говорит Матвей, сильнее сжимая ручку большой спортивной сумки. — Мужик в платье, охуеть! Ты че попутал, че не на трассе? А че нормальной работы нет уже? — Не ну раз ты такой красивый, тоже около гей-клуба трешься, видимо, все нормально у меня с работой, — вздыхает Матвей, зная, что сейчас прилетит. И ожидаемо, Матвею прилетает. Но Матвей не зря от бабки дар получил, он легко уворачивается, хоть и на каблуках, и прописывает второму мужику в нос. Он это не специально, совсем не смотрел, куда бьет. — Ох, сука! — хрипит потерпевший. Костяшки болят, и Матвей думает, что если сейчас лед не приложить, то будет отек, как пить дать. Нужно сузить сосуды, уменьшить кровоизлияние, оставить боль, замедлить воспалительную реакцию. Знает он это не из учебника по неотложной помощи, а из дворовой юности, где он не мог пройти мимо драки. — Это че за дела?! Ща в ментовку пойдем заявление писать, — сипит на Матвея второй. Матвей только вздыхает тяжело, зная как все будет: — Пацаны, вот вы с этого района? — Да, — как-то неуверенно хлюпает кровью из носа пострадавший чел. — Вот ваши старшаки если узнают, что вам возле гей-клуба трансуха нос сломала, это как будет? Нормально, нет? А потом, что вы еще и мусорнулись. Пацанам такой расклад ожидаемо не нравится, и Матвей в одиночестве поворачивает обратно к клубу, чтобы снять весь свой маскарад и засунуть руку в ведерко со льдом. Надо было сразу в клубе переодеться, чувствовал же, что хуёво кончится. Но иногда Матвей хочет, чтобы с ним это хуевое произошло. Переодевается в гримерке в одиночестве, пацаны ушли уже, а та часть, которая осталась — бухает со зрителями. Матвей не понимает эту особенность уральского травести — вместо чаюхи — угощать артистов. В сухом остатке получается, что их не угощают, а спаивают. Медленно удаляет макияж и грим, пожирнее после намазав лицо кремом. Решает домой не ехать и сумку со шмотками в багажник закидывает. Поспать бы в идеале, но сейчас эспрессо и энергетика ебанет и норм. Хорошо, что за руль не ему. Нужно только до Антона доехать, а там можно переложить ответственность. Матвей доезжает, в крови еще адреналин после шоу и гопников, но он знает, что через час волшебное действие закончится и захочется спать. Поднимается на лифте, и дверь ему открывает полусобранный Антон в одних домашних трениках. Футболку в руках держит. «Вселенная, ты меня сегодня испытываешь?» — задается библейским вопросом Матвей и заходит в квартиру. — Ты рано, — сипит Антон, натягивая футболку, — заходи, я почти все. Справившись с собой, Матвей отводит взгляд. Волосы у Антона уже почти высохли после душа и лежат теперь в еще большем беспорядке. От хрипотцы в голосе Антона затылок покрывается мурашками, и Матвей медленно выдыхает. «Поездка будет долгой», — думает он.