Темные углы

Она не собиралась делать ничего незаконного или опасного для чьей-либо жизни. Это должно было быть по-юношески глупо, немного страшно и абсурдно. Так, чтобы он запомнил, чтобы понял, что на нём свет клином не сошёлся. Что он тут чужой и своим не станет. Даже если он может очаровать тут всех — но не её. Но это всё тогда, давно. Сейчас Татья всё же, кутаясь в яркий платок и постояв немного на ступеньках, пускает их в дом, проводив за собой в большую комнату. Антон рассматривал спину хозяйки, следуя за ней по богато обставленному дому, пытаясь для себя описать её. Необычная? Эксцентричная? Эпатажная? «Может, поехавшая уже? — проносится у него в голове. — Ну кто ещё первым встречным расскажет, что убил человека?» Тугие чёрные косы с вплетёнными украшениями по типу темзе, платок на плечах с какими-то гепардами-леопардами, слишком длинные носы у сапог, слишком замысловатый каблук, слишком яркие цвета. Ничего особенного, когда всё отдельно друг от друга. Но всё вместе это ощущается как слишком. — Ты же Сандры сын? Похож так на мать, я сразу поняла. К деду в гости приехали? — сыплет она вопросами, когда они рассаживаются на бордовом диване в гостиной. — Чай, кофе хотите? — Знаете, у вас тут новости такие, что можно чего-то и покрепче, — заявляет Матвей, обращая на себя внимание. Татья ему кивает, давая понять, что она не против и сама, и снова смотрит на Антона, но он морщится и просит только стакан воды. От алкоголя всё ещё мутит, да и хочется понять, что же тут, в конце-то концов, происходит. Почему эта женщина разбрасывается словами, которые значат слишком многое. Нельзя сказать, что ты убила человека, а потом просто предложить гостям чай. — Объясните, может, уже? — Антон вошкается на большом диване, раздвигает подушки, не выдерживает и торопит женщину. — Да, конечно, объясню. Мы учились вместе. Чередов — на антропологии, я — на филфаке, — бросает Татья и, не договорив, уходит из большой комнаты, оставив их одних. Антон смотрит на Матвея, подняв брови, а Матвей пожимает плечами — мол, я тут тоже ничего понять не могу, не кипишуй. Садится рядом с ним так, чтобы их плечи касались друг друга, и, пока Татья не вернулась, осторожно поглаживает его кончиками пальцев по ноге. Антона это успокаивает, и он немного расслабляется. Его отец учился на антрополога? Так странно это слышать сейчас. Антон одновременно понимает, о ком они говорят, и одновременно — нет. Как будто это сразу два человека: отец и тот — с фото. Антону жизненно необходимо сейчас расставить все точки над «i», он физически чувствует, как ему плохо в этом подвешенном состоянии. — Чередов? Это человек на фото? — Антон задаёт вопрос, который вертится на языке. Повышает голос, оглядываясь на проход на кухню, куда ушла хозяйка: — Вы же поняли, кто это? Что он мой отец? Она звенит чем-то на кухне, Антон слышит, как дверца холодильника закрывается с глухим звуком. Неровно осматривает гостиную: тут какая-то эклектика — не то что смешение стилей, а смешение времени. Они сидят на вполне себе современной мебели, и напротив даже есть огромная плазма, но в другом конце большой гостиной притаились стеллажи с книгами и стол, заваленный документами. Антон узнаёт эти стеллажи и маски на стене — на этом фоне сделана одна из фотографий, которые он нашёл в доме Мирты. — Да как тут не понять. Мы в университете познакомились, курсе на втором, может, третьем. Он как узнал, что я не казашка, а манси, так стал ходить, как приклеенный. Я сначала думала, он в меня влюбился, а потом поняла — у него фетиш какой-то был, не иначе, — фыркает Татья и возвращается в гостиную с подносом, на котором два низких бокала с чем-то цвета янтаря и вода для Антона. Она протягивает один бокал Матвею, и Антон сам берёт стакан с водой и быстро выпивает. — Виски, односолодовый, — кивает она Матвею и садится напротив них. — После сессии даже навязался со мной домой поехать, говорил, хотел кандидатскую писать. Ходил тут, глаза как блюдца. Отцу моему покоя не давал, потом я его с Сандрой познакомила — на свою голову. Ну, они бы и так познакомились, деревня-то — три дома. Она вздыхает и замолкает. — Я извиняюсь, — говорит Антон тоном, который не подразумевает извинений, — но сил терпеть нет. Вы правда его убили? Смотрит неотрывно на женщину, которая поджимает губы и прокручивает стакан между ладонями. Она долго молчит, пауза, и так затянутая, становится невыносимой. — А ты в мать, — вдруг смеётся Татья. — Я считаю, что да, но милиция считает по-другому. — Супер, — со свистом выдыхает Матвей облегчённо, выпивает свой виски в один глоток и откидывается на спинку дивана. — Продолжайте. — Если долго вокруг не ходить, то он собрал наработки моего отца и мои анализы текстов — темы-то смежные — и выдал за свои. Защитился. Все в восторге были. Все смотрели только на него. Преподаватели жали ему руку, однокурсники смеялись над его шутками. А я, как дурочка, сидела и глазами хлопала. Я же знала, что это не его заслуги. Отцу моему всё равно было, но мне-то — нет! Это незаслуженное признание! А мне двадцать лет, кровь бурлит, сами понимаете. Припёрся какой-то орыс с юга, порыскал — а теперь он уважаемый человек! — всплеснула она руками, как будто ещё раз пережила то время. Её щёки покраснели — непонятно, от виски или от раздражения. — Вы поругались — и? — ставит Матвей пустой бокал на стол. Татья воспринимает это как знак и поднимается, забрав стакан Матвея. Возвращается уже с полным тумблером. Ей это нравится, думает Антон. Ей нравится это вспоминать, медленно рассказывать за алкоголем. Ей нравится быть причастной к этому. И нравится, что ей всё сошло с рук, что бы она там ни натворила. — Тебе точно не налить? — спрашивает Матвей, как будто не замечая, что Антон только и ждёт, когда хозяйка наконец усядется и продолжит. — Точно. — У него бэд-трип был на днях, — поясняет Матвей. — Мне наливайте, у меня ещё не было. Женщина улыбается и наливает. Чуть больше, чем в первый раз, подмечает Антон. — Мы поругались, перестали общаться, но он уже к Сандре стал захаживать. Осенью опять в Леуши поехал — уже к ней. Но к отцу моему всё так же ходил, выспрашивал. Доктора, может, хотел взять. И я не выдержала. Сказала, что если он хочет действительно впечатляющую работу написать, то ему нужны свои личные переживания и свой опыт, чужое-то каждый может пересказать. Что ему в лес нужно сходить. Маску взять эту проклятую, — кивает она на стену, — и пойти в лес одному. Я его проводила даже. До сих пор помню эту ночь. Мы шли, а из темноты стволы деревьев выглядывали от света фонарика, мокрые от тумана. Холод стоял жуткий и темень. И предчувствие у меня было, что не нужно. Но я гнала его — злорадство такое было, что сейчас он там, в этом лесу, обосрётся. — Ну и к чему был этот драматизм? — закатывает глаза Антон. — То есть вы его отвели в лес? Но Татья, казалось, его уже не слышала: — Я так уверенно показывала дорогу, хотя сама бы сюда ночью не пошла. Отец с самого детства не разрешал в лес ходить ночью. Но лес был обычный, просто лес. И он пошёл. Даже не спросил, почему я у дороги осталась. Я собиралась выйти следом через пару минут — напугать его веткой, посмеяться, сказать: «Вот тебе деревенская шутка, ха-ха». Но минуты прошли. Я позвала. Сначала громко, потом тише. Я зашла внутрь, светя фонариком, повторяя его имя, уже злясь — не на него, а на себя. Следы обрывались. Как будто он просто… перестал идти. Мне так стыдно было и страшно, и я не знала, что делать. Сандра жутко переживала. Он ей не сказал, что к моему отцу пошёл. Никто не знал, что он к нам ходил. Я через неделю только всё рассказала остальным, что это я его в лес увела. Сразу же была милиция. Всё-таки человек пропал. Антон сидел и смотрел на неё и думал, что да, она говорит правду. Это была шутка. Глупая. Злая. Но шутка. Никто не мог доказать обратное. — Иногда мне кажется, что если зайти в лес снова, он там будет. Не живой, не мёртвый. Просто стоящий между деревьев. Поэтому в лес я не хожу, — она наливает себе ещё и выпивает моментально. — Почему его не искали? — Да начали. Но почти сразу оказалось, что Сандра беременна, и все решили, что он сбежал просто. Деревня маленькая, все знают обо всех. Сразу всё за них решили. Тут же девка деревенская и такой важный человек. Она ревела, дед твой обещал его найти и прикончить. — Почему вы вообще считаете, что это лес его забрал? Ну серьёзно? Разве версия, что он действительно сбежал, не логичнее? — Антон сжимает виски пальцами, голова гудит. Он думает, что это всё какой-то бред. Абсурд. Отец просто сбежал от ответственности — что тут выдумывать. — Наши предки охотились с копьём в лесу, и их там очень много умерло. Лес получал своё. Сейчас никто не охотится, и дух стал кровожадным. Ему это не нравится, он забирает своё как может. Обманом, например. — Дух? — поднимает бровь Антон. — Лес, Менкв, дух — называйте как хотите. — Но вы ведь считаете, что он был плохим человеком? — вклинивается в диалог Матвей. — Я точно знаю, что он выдал чужие работы за свои, вот и всё. Делает ли это его плохим человеком? — Ну, почестей не добавляет, — фыркает Матвей и доливает себе ещё. — Вы всё-таки о моём отце говорите! — раздражённо огрызается Антон, обращаясь к Матвею. Переводит взгляд. Не то чтоб его очень заботила репутация отца, но его нервируют сейчас эти разговоры о его личности. — А вы вообще считаете, что убили его! Оторопь прошла, и теперь Антон злится. На Матвея, который странно себя ведёт который день и явно что-то не договаривает, и на Татью, которая вместо того, чтобы объяснить ему, что к чему, только больше всё запутала. — Отец умер недавно, а я ничего не почувствовала, — невпопад отвечает она. — Нум-Торум не меня выбрал. Неужто тебя? Полукровку? Ты поэтому про отца спрашиваешь? — А вы бы хотели? — удивляется Матвей. — Я ради этого и вернулась! — Может, Нум-Торуму не понравилось, что вы человека в лес увели? — хмыкает Матвей. — Знаете, я бы с радостью это всё отдал, если бы мог, — Антон встаёт, больше не способный находиться в этом месте. Слишком много информации для него одного. — Мы пойдём. Дорога домой занимает не больше десяти минут, которых Антон не замечает. Он с самого детства хотел получить хотя бы крупицу знаний об отце, и сейчас, когда их сверх меры навалило, он этому совсем не рад. Хотя, если верить словам Татьи, то отец их даже не бросал. Он должен радоваться, но почему тогда он не рад? Антон переводит взгляд со снежной дороги на Матвея, который, засунув руки в карманы пуховика, тоже пребывает в глубокой задумчивости. На улице солнечно, и хочется этому самому солнцу подставить лицо, но сраный ветер не даёт. По запертой на ключ двери Антон понимает, что Мирта так и не вернулся, и сейчас это даже к лучшему. Он видеть никого не хочет. Матвей не в счёт. С недавних пор он хочет всегда знать, что с Матвеем всё в порядке. И самый простой способ — это чтоб парень всегда был перед его глазами. Это из-за него Матвей сейчас не в безопасности. Нужно было избегать его до конца. Теперь, если с Матвеем что-то случится, Антон не сможет себе этого простить. Антон плечом нажимает на дверь, толкая её внутрь, дверь поддаётся, и он переводит взгляд на Матвея. Тот прячет глаза и быстро проскальзывает в дом. — Чай поставлю, — скрывается он на кухне. — Нужно согреться. Антон проходит в комнату, без сил опускаясь на диван, и так и лежит там без движения, пока в комнату, позвякивая чашками, не заходит Матвей. — Что ты фрустрированный-то такой? — Я не пойму, чего ты такой спокойный? Страшно хочется затопить лёгкие дымом. Но Антон только вертит в руках пачку, не двигаясь. Мысли путаются. — Его Менкв забрал, правда ведь? — Антон забирает чашку и говорит то, что у обоих вьётся дымом в голове: — Нам нужно в этот лес. — Знаю, — Матвей обнимает его за плечи, утыкаясь холодным носом в шею. Антон дёргается, но не отстраняется. — Мне не нравится твоё «знаю», — бормочет Антон. — Чай допьём, и можем идти, а пока иди сюда, — легонько целует его за ухом. — Нужно ещё комнату разобрать, в лес всё равно бесполезно, пока светло, — откидывает Антон голову, подставляя под губы Матвея всего себя. Матвей пожимает плечами и, повалив его на кровать, гладит, едва прикасаясь пальцами, лицо Антона. Путается в его жёстких волосах, нежно перебирает их. Антон поднимает взгляд, и в потемневших глазах Матвея таится сейчас нечто большее. Лицо у Матвея отстранённое, хоть он и делает очень заинтересованный вид. С Матвеем что-то не так. Эта мысль приходит снова. Нужно будет спросить его об этом. После. Антон поворачивается, чтобы поцеловать шею Матвея, добирается до губ, и Матвей с жадностью отвечает на поцелуй — его отстранённость сменяется пылкостью. День тянется почти до сумерек. Матвей допивает вторую чашку кофе, сидя на диване. Антон не спешит уходить, перебирать вещи — лежит рядом, устроив голову на бедре Матвея. — Слушай, а может, Мирта его грохнул? — внезапно подаёт голос Матвей. — Что, прости? — смеётся Антон. — Ты сам-то в это веришь? — Не особо, но если он грозился его прикончить, то вдруг он? — Знаешь, — вздыхает Антон, — поверить в Менква куда проще, чем в то, что Мирта мог кого-то убить. Больше всего Антон хотел, чтобы время остановилось и чтобы он так и остался здесь лежать вместе с Матвеем. Но ещё больше он хотел, чтобы это всё закончилось. Он собирается с силами и встаёт: светового дня осталось пара часов — самое то, чтобы разобрать пару коробок в комнате и смотаться до мусорных баков на краю деревни, выкинуть наконец-то то, что они с Матвеем собрали. Если вчера Антон перебирал коробки, то сегодня его взгляд падает на тюки, которые перегораживают доступ к шкафу. В основном там старая одежда, которая очень заинтересовывает Матвея. — Ебать, винтаж! А можно я это заберу? — вытаскивает он какие-то яркие тряпки из мешка и сразу накидывает на себя поверх спортивок и футболки. — Думаю, дед не против, — пожимает плечами Антон, вытаскивая куски каких-то шкур, завёрнутых в газеты, — главное, чтоб там моли какой-нибудь не было. — А меха там нет? — заглядывает он в мешок Антону через плечо. — Это же неэкологично, — вспоминает Антон все эти лекции про Мировой океан. — Это, блядь, охуеть как аутентично! Я бы на шоу взял. Как только Матвей заинтересовался вещами, дело пошло быстрее. За час они полностью перебирают все мешки и добираются до заваленного ими шкафа. Пока Антон занят вещами, он то и дело чувствует на себе взгляд, о который можно прикуривать. Так хочется просто валяться с Матвеем вдвоём в постели, но вместо этого они в глухой деревне тюки с одеждой перебирают. — Его тоже разбирать? — кивает Матвей на шкаф. — Не, он всегда тут стоял, там у деда сейф. — Сейф-то ему нахуя? — удивляется Матвей, рассматривая себя в новых тряпках в зеркале шкафа. — Ну, там ружьё. — А ружьё ему нахуя? — Мы практически в лесу, Матвей. Дикие звери. Матвей пожимает плечами и сильнее заворачивается в свои находки. Он всё-таки нашёл длинную шубу в пол из непонятного зверя. Да и шубой это сложно назвать — меховой халат, называет это про себя Антон. — Пойду покурю, — завязывает он на этом меховом халате такой же меховой пояс. — Идёшь? Антон качает головой. После того как они два часа были заняты делом, голова у Антона немного проясняется. Значит, последним отца видела Татья. В лесу. Ещё несколько месяцев назад Антон бы сказал, что у них тут у всех коллективный психоз, но сейчас сам рвётся идти в этот проклятый лес — всё проверить. Что он там найдёт? Ответы? Менква? Ничего? Просто ночной лес? Хлопает входная дверь, и Матвей со снежинками в русых волосах возвращается в комнату. — Как там погодка? — Слишком хорошая, чтобы умереть, — улыбается Матвей. — Ветер стих, снег начался. — Идём? — Матвей кивает, и Антон ухмыляется. — Так пойдёшь? В этом недоразумении? — Да, в ней тепло пиздец как. Если нас там будет Менкв убивать, хоть в комфорте помру. В Леуши всё близко — что озеро, что лес. Татья сказала, что она отправила отца в лес с той стороны, где бывший колхоз, сейчас там парковка и, возможно, даже тропинка. Матвей прогревает тачку и первым садится внутрь. — Ты идёшь, нет? Антон топчется около дома, но в итоге тоже залезает, даже пристёгивается. Руки мелко подрагивают, но он пытается это скрыть. — Чтобы не пищала, — объясняет. — Да что ты кислый такой? Да, действительно, проносится в голове у Антона, они же практически в Диснейленд собрались. Доезжают за несколько минут. Матвей выходит первым, направляясь к тропинке. Одного его отпускать Антон не собирается, поэтому выскакивает следом. Идут медленно, вытоптанная тропинка быстро заканчивается, и начинается пухляк. — Чувствуешь что-нибудь? — шепчет Матвей, как будто в этом шёпоте есть смысл и так их никто не услышит. — Что, например? — Антон равняется с ним, очень хочется прикоснуться к Матвею, и он засовывает руку тому в карман, сжимает тёплую ладонь. — Не знаю… Может, Сура может тебе помочь. Ты не чувствуешь Менква? Антон отрицательно качает головой, и, когда заходят достаточно далеко, Матвей кивает на упавшее рядом дерево и предлагает сесть. Антон садится и закрывает глаза. Матвей обнимает его, и Антон ощущает только его горячие ладони у себя на лопатках. Так странно — они будто греют кожу сквозь пальто и одежду. В объятиях Матвея тепло. Сознание путается, вечер сменяется ночью, и в голове у Антона туман. Он оглядывается — и рядом никого. Он один. Не мог же он уснуть в лесу. Со стороны он слышит треск и поворачивает голову на звук. Из темноты выходит существо больше человека. Он выше обычного роста, плечистый, тяжёлый, будто собранный из цельного куска дерева. Лицо грубое, с нависающими бровями. Антон не может разглядеть рот, но, когда Менкв поворачивается, он находит его между лопаток. — Ты! — вскакивает Антон, но тут же оседает обратно. Все его движения плавные, против его воли. Он как будто тонет — но в чём-то вязком. В голове гудит, как от нехватки кислорода, ноги не слушаются. Но сейчас его интересует не его состояние, а все те вопросы, которые он наконец-то может задать адресату лично: — Что с ним случилось? Что ты сделал со мной и с моим отцом? Менкв не подходит близко, держится на расстоянии. Антон видел его сотню раз в другом обличии — в своих снах. Чувствовал его. Но тогда он был на своей территории, хоть это и тоже было до жути страшно. А сейчас он здесь. У него. Антон даже не понимает, где именно. Вокруг темно и одновременно бело от снега. Он один. Один в ночном снежном лесу, и он тонет. — Я предложил ему отдать мне самое дорогое — тебя, — отвечает ему фигура. — И потом ты убил его? — озвучивает свою догадку Антон. — Что? — смеётся существо. — Конечно, нет. Он отдал мне тебя взамен на свою жизнь. — Отец жив?! — Конечно, жив. И пришло время выплачивать долги. Но ты тоже можешь отдать мне самое дорогое и остаться жить. Ты знаешь что. Его. — Ни за что, — задыхается Антон. Почти тридцать лет он избегал отношений, бежал от чувств. Он их не искал — они нашли его сами. Вот так ужасно подброшенные судьбой. — Тогда готовься к тому, что ты всегда будешь со мной. До самой смерти. И ты сам захочешь умереть. Сам захочешь избавиться от меня. Ты будешь рад, когда я наконец-то приду за тобой. Но ты никогда не узнаешь, когда это будет. Дух смеётся. Антон уже почти не может различить фигуру, дышать нечем. Он хватает ртом воздух, и наконец-то ему удаётся сделать первый глоток. Второй. Темнота становится кромешной, но, когда он снова открывает глаза, думая, что уже никогда этого не сможет, он встречается взглядом с Матвеем. Взволнованное, встревоженное лицо Матвея сменяется улыбкой облегчения: — Я тут почти помер от страха! — обнимает его Матвей ещё сильнее. — Что там было? Ты отключился, сидел и не двигался. Я, конечно, думал, что как-то так и будет, но, кошмар, как страшно! Ты его встретил? Отца? Антон отрицательно качает головой, не в состоянии сложить мысли в слова. — Менква? Антон согласно кивает. — Это же хорошо! Что ему надо?! Антон хрипит, пытаясь подчинить себе собственное горло, пересказывает Матвею их короткий разговор с монстром из леса. Опуская самое главное. Антон не может сказать, что именно хотел от него Менкв. Как он может сказать ему, что всё закончится, если Антон отдаст его? Матвей смотрит на него, прикусив щёку. Антон знает, кто привязан к нему сильнее всего. Матвей — не просто любимый, он — привязанность, которой жаждет Менкв. Он — эмоциональная связь, обожжённая любовью. — Пойдём домой скорее, ты замёрз. Матвей берёт его под руку и ведёт через лес к машине. Это ощущается странно, но Антону впервые за много месяцев спокойно. Как будто, поговорив с лесом, он избавился от давящего кошмара. Матвей нежно держит его под руку, доводит до машины и, прикрывая голову рукой, чтобы не ударился, усаживает внутрь. Включает печку на максимум, снимает свою шубу и укрывает ею Антона. — Ты как? — смотрит ему в лицо, пытаясь распознать хоть малейшие изменения во взгляде. — Хочешь, покатаемся? — Давай до АЗС доедем? Тут до Междуреченского минут двадцать. Хочу хот-дог с заправки. Матвей кивает и заводит тачку. Антон сильнее кутается в мех, постепенно успокаиваясь и согреваясь. Он действительно не чувствует больше опасности. Но Менкв сказал обратное. Что он сделает так, что Антон сам захочет умереть.