февраль двадцать девятого

и всё что было — мертво. в прошлом. в самоупокое, быть может? туман, зашторивающий ослепшие чрева. святая сидония — я надлежу распятию, так заверши моё деяние.

срежь кукольные волосы

у него было всё-ничего. толкать в плечо пулей рикошета и сразу открещиваться, но не убивать. у него была зажигалка с иконкой (единосущен отцу) и смола на шее, склеившая швы. эротическая меланхолия, сделавшая его агнцем.

***

это был февраль двадцать девятого

шёл белый-белый, девственный снег. стерильный, как детские слезы. по весне такой пепельный на ощупь. и благоухает. пропаном. в носу кольцо, на глазах ресницы-крылья и зрачки из дырокола. припоминается евангелие, ибо один глаз невидящий. если он лжёт — то вырви его с подноготными корнями и смотри вторым. хëнджин опаляет кровавые ладошки пламенем из железной баночки с этикеткой «для снятия заклятий». над кончиком живого огонька очищали бубновые карты. трефы постоянно лавировали, а черви прятались в чревах. пики зеркалили на помаде как в той сказке о даме. на миндалинах саднили дешёвые лимонные леденцы, купленные бесцветным джокером из колоды. в киоске были только лимонные, и только бумажные. хëнджин прозевал. у головы наждачно вжимался диванный седак, пропитанный хладнокровием. тусклый огонёк, названный «мерцеллой», мерцал и дрожал, словно испуганный. действительно, хëнджиновым видом можно ужаснуться. побаще квеста. на щеках отшелушились дорожки слëз и гранатовые корочки. на руках ссадины, на макушке седина. на теле врассыпную танцевали родинки, похожие на полиморфную сыпь при ветрянке. но он болел давно. это — останки прошлого, и всё, что осталось от «мерцеллы». случайно покинутая квартира и окровавленный иконостас. отродье элизиума. над пробитой шпажками головой крутился вентилятор, а не ангельский нимб. саднило и её. жестянка по-девичьи вибрировала, а джинни по-детски улыбался. материнское лоно. персональный ад. дверь в парафине, искрометно шатающийся глазок в потусторонний мир. бедняжка, заперт вопреки воле и судьбе своей. дверь ему улыбалась по-ягнячьи. мягкошерстный коврик навлекал на мысль уснуть подле порога, как блохастая дворняжка, и по команде ожидать хозяина или косточки в зубах. а хван верил всему, что не движется. через две стенки, минуя прачку в несколько квадратов и две стиральные машинки, стояла громоздкая кровать-остров. шумело окно и оборванная телефонная трубка. там два окна-экрана, за которым крутится один и тот же видеофрагмент о том, как люди погружаются в метро, как вывеска моргает. как голодное дитя складывает ладони у фонарного столба — флажок. белый-белый флажок о помощи. кто-то подкинет монету, кто-то плюнет. истошное кино для любителей эротичной меланхолии. голод поминутно съедал желудок изнутри. хëнджин клевал выпотрошенную ворону. из случайно покинутой квартиры выбраться нельзя. это чистилище души. в дверь сотый раз зазвонили, пришлось размять затëкшие лодыжки. — там живёт ли феликс, верно? — знакомо свиристел голос. этот мужчина всегда держится края глазка и боится разбить парафиновый портал между заточением и мирозданием. бесхребетно. может быть он думает, что здесь ловушка из «пилы», и охотничье ружьё пробьёт его милую черепушку? — да, но я давно его не видел, — кивнул рядом стоящий новоприбывший, сошедший с небес. мудрец с малиновым миллированием явно дешёвым тоником. — он работает где-то? — мужчина уставился в глазок. хëнджин ощутил, как его взгляд прошёлся по высохшей роговице. закричал во всё горло, сворачивая обожженную глотку. — помогите! — затарабанил по липкой двери, — я здесь, меня зовут хëнджин! пожалуйста, помогите! — работает, — флегматично отчеканил малиновый. — работал. в эстрелле, подворотная забегаловка. — и туда не явился? мерзотный, — оба тактично усмехнулись. — я голоден… — молебно прочитал анорексичный мальчик и, вжавшись виском в крестик, заземлился. он повесил его ещё давно, если не решался повеситься. хëнджин долго просидел, слушая сытные голоса по ту сторону. обрывчатые фразы сыпались штукатуркой. — да-а-а, — крупозно протянул миллированный. — кристо моренте выстлан пропажами. знаешь, крис, никогда бы не подумал, что этот малолетний недоумок сквозь землю провалится после переезда. ты видел счета? — спешно закурил, стряхивая недотлевший косяк к треснутому порогу. нос защекотал наркотик. — видел, ян. я разъяснил ключнице так и сяк, но мы будто, — смаковал он слово, — играемся. да, точно играемся. — сначала отстрелим колено, — планировал янки, — клюшки было мало, полагаю. умолкли. беспричинно. джинни почувствовал уязвимость верхушкой танцующего сердца. стекла смеялись над ним своим барабанным трещанием. снег насупился. выбивать их было бесполезно, словно бронебойные, либо траншейные. к пальцам прилила сырая субстанция с белыми хлопьями. но красная, отжатая. и пахла мягко-мягко, железисто, с явной примесью перекиси. кто пытается от него избавиться? дверь захныкала, и парафин, что покрывал её щитом, тихонько плавился. пить. пить. пить. хван молебно склонился, нашëптывая индийскую мантру и, лишаясь аккуратности, собрал кровь языком. обжёгся, сжал глазницы. оказалось съедобно. случайно покинутая квартира и окровавленный иконостас преподнесли ему дарования. неделя заточения, лжефеликс, перебинтованная ворона под позолоченным клошем. напиток-химия. — ты слышал? — дрогнул крис. — что-то течёт? хван пошатнулся. — слышу, — и дверь кольнули ножом.— там, показалось. — покинутая квартира, блядство. — придём вечером, — быстро-быстро сматывался янки, — я возьму монтировку. — я приду с богослужебным томиком. голоса шагали вглубь несчастного дома, оперевшегося на дремлющий фасад. — срéтение госпóдне. хëнджин щелкает челюстью — метод релаксации. всё ещё немного размяшкий в молоке хлопьевый котёнок, утонувший мордочкой. он не узнал себя. в отражении лужи на него смотрело лицо дьявола. веснушчатый выродок с круглыми полусферами заместо глаз. добрый, совсем невинный. джинни пустился в бегство, взмывая и улетучиваясь, как мышка. кристо моренте вгрызся в хëнджинову ярëмную ямку. когда переступаете чужие границы, вдумайтесь только — а сможете ли вы покинуть лабиринт их льющегося желвака? хван перекрестился. с того самого дня дверь не поддаётся, тварь-грызун перегрыз провод стационарного телефона с круглым номеронобирателем. никто его не искал. существа желали феликса. ангельский деисус в мёртвых омутах. как известно, ничего страшнее закрытой двери нет. спальню озарил всполох и падение чьей-то туши, если не трупа. джин подпрыгнул — пришли по его душу. и двинулся к смерти самостоятельно, даже если из отражения её стальной косы посмотрит нечто другое. нечто, сотканное из голого мяса. коридор, две развилки — ванная и, собственно, эпицентр звуков. джинни видит астарота сквозь ангедонию ужаса, что постигает его ещё живой мир. статуэтка золотого телёнка. упала, кажется. отсеклась голова канцелярской гильотиной. он сжал ледянящую ручку, обмораживая исхудалые сухожилия. поворачивает. толкает. простынь, свернутая абы как, смотрит виновато и совсем неприятно пахнет. телёнок действительно самоубился. в соседском окне прикурила тетенька. она читала библию — и похвала хëнджина настигла её. он размахивал руками всячески, до елеслышного свиста. но никто его не видел. телефон подпрыгнул, колёсики завертелись. шум наглушняк его отрезвил и хван, с явным намёком на спасение, поднял злосчастный аппарат. — здравствуйте, — импульсивная душа обгладывала слова. — здесь ваша рекламная вывеска, но я вынужден терпеть игнорирование уже неделю. — здравствуйте, — не импульсивная душа скрипела связками. — это хван хëнджин. абонент опешил, кажется. — хван хëнджин? стой. стой-стой. это ты? точно ты? у тебя нос с кольцом? — я, — джин наркутил на палец сгрызанный провод. — а ты? круглолицый протеже? — это я! слушай, а ты...когда выходил? последний раз? за искусствеными цветами на могилку свою. — неделю назад, когда переезжал сюда, — уселся он. — неделю назад? я тоже, дьявол, — куснул локоть. — нас оцепила временная петля, понимаешь? это, это как павший лекторий. — феликс, — перетер он глабеллу, — сегодня меня навестили крис и янки. ты задолжал? — навестили меня, хëнджин. мы не сможем очнуться от этого кошмара, благо же. я помню, — ностальгически тараторил, — золотого телёнка. он там? он цел? глаза пали к бронзовым копытцам. рядом валялась кричащая пасть. — он самоубился. — я тоже попытался. у входной двери. кровь, её много. но я, кажется, ещё живой. пищевод моментально стал отторгаться. джин скашлял сгусток крови в костлявую ладошку и часто-часто дымил воздухом. феликс молчал, обдумывал то, как джин подавился. и чем. — твой кашель похож на церковный хор. хëнджин метафорически глядит в руку. удивляется, боится. самокопается в кукольных мышцах. сейчас он говорит с тем, кто набрал его номер с рекламной вывески. с тем, у кого, наверняка, оголена телефонная антена и путается в клочках волос. — слушай, а ты не знаешь, чем одомашненным возможно разбить кафель? — строго спросил феликс. — зачем тебе? — моя дверь, — желал быть услышанным. — тем утром, в котором я хотел глянуть к крису в джинсовый, её покрыл кафель. — я однажды потерял сознание, — самоиронично констатировал голодный, тощий, — в ванной. упал. разбился насмерть, как подстреленный птенчик. случайно покинутая квартира и окровавленный иконостас ведут записи в тоненький подростковый словарик. канифоль святости повисла в воздухе бутановой пылью, разъедая носовые ходы до хрящиков. — а ты? джин перетек в коридор, босыми ногами оставляя кровавые следышки. слеповеруя в пророчества и судьбу, слабовидящий и хрупкий, он ногтями вцепился в пожелтевшую телефонную ручку. она хрустнула, словно шею свернули в две руки. около дивана горела «мерцелла», явно взволнованная озарением. — ты повесился, феликс? пазл к пазлу на вытоптанном снеге. — я повесился, смазав верёвку парафином, вроде как.

***

благовещение пресвятой богородицы

антитринитарный янки слушает аудиоподкаст свода самооборонительных правил. помогут ли? список: взгляд хищника, взмах орудия и ветви. либо удар, либо ступор. всегда защищать чернокнижника (то бишь криса), ибо тот вряд ли нанесёт увечие твёрдым переплётом. скорее получит. отпечается руна, и чего с того? боже правый, как же страшно им двоим. улица разноцветно смеркалась. янки волочил раненую монтировку, скрежетом завлекая проживающих. он был уверен — за глазками прячутся окуляры, детки делят стул, чтобы взглянуть на вершителей правосудия в кристо моренте. самоуверенный, жутко интересный кретин. крис сжимал в объятиях томик, будто собирается навсегда распрощаться. бумажник в кожанке слушает биение арианских сосудов. не может умолкнуть, лишь бы тишина не оглушила вскриком. — надо было позвать этого, с проколотыми ушами, — чуть не сдался крис. — джисона? — его. над радужками приветливо высился номерок, выцарапанный открывашкой энергетика. ею же феликс царапал заусенцы. 102. много говорящий и загадочный. янки нервозно дышал, покосившись на застывшего дружка. а тот учуял подлянку. принюхался, потянулся к ручке. — открыто, — прошептал, чтобы даже свет не услышал. персональный ад вмиг обогатился новенькими душами, и крис, сжавший склеенный медальон, стянувший шею до лёгкого удушья, глотнул желание заскулить. янки стремглав бросился в отчуждение совсем не подозревая, в какую самоубийственную, липучую пучину они посмели ступить. встормошили упокой. кристо моренте будет помнить, а случайно покинутая квартира всклень преисполнится страхом. вас никто не найдёт, вас никто не услышит. но знаете ли вы, что кровь, впитавшая внутрикожных демонов, ваш заслуженный урок? нет ничего страшнее убийства за дверью. феликс провалялся с затянутой гортанью, а хëнджин, рождённый во плоти, прятался под раковиной в ванной. мёртвый.