надежды маленький оркестрик (под управлением любви)

Баки долго ждет, когда станет хуже. Он выжидает старательно, как на уроке: ну, давай же, давай, пусть заноет под ребрами, пусть захочется реветь по-детски, не стесняясь, тем более, что стыдиться некого – в «Крепости» он один. Это должно успокоить, но, конечно, не успокаивает; он ждет и ждет, смотрит в ветровое стекло: ночью оно почти матовое, и он садистски изучает собственное лицо. И вот, наконец, его прорывает: что-то нарастает в груди и тащит к горлу ком из слез, и все его тело сотрясается жуткими всхлипами. Он кусает ребро занемевшей ладони, но всхлипы не прекращаются. Они сухие, если не считать заложенного носа; слез нет, и он бы посмеялся, но как-то не над чем. Он зажимает нос рукавом куртки, и так уже порядком засаленной; браслет часов на запястье холодит ему щеку, но он не хочет знать времени, не хочет снова считать, сколько часов назад они последний раз говорили с Гейлом (по-настоящему говорили: в пятницу, то есть, два заката назад, перед сном, обсуждали ту книгу, кажется, Стейнбека, ее Джону одалживал Розенталь; а утром Джон не молчал рядом с Гейлом на брифинге, не наблюдал, как тот фиксирует ремни парашюта, как он и команда сверяют часы, не провожал его к самолету. Джон был в Лондоне, смотрел на далекий налет из окна гостиницы, гадал и запрещал себе загадывать. Баки запивает особенно жалкий всхлип виски из фляги. У него стучат зубы, и, возможно, промерзшая кабина ему осточертела, но он упрямо не двигается с места. Если бы я остался, думает он не впервые, и с удовольствием давит туда, где болит невыносимо: если бы я вызвался командовать крылом вместо него, если бы мы летели вместе, если бы не он, если бы, если бы. В конце концов он прекращает терзания, и всхлипы тоже уходят. Небо в ветровом окне кабины светлеет, становится серо-синим. Баки изучает слой облаков, плотно накрывший Норфолк. Скоро ему придется явиться в штаб, или за ним кого-то пришлют; все, что этим почти-уже-утром интересует Джона – прогноз погоды и координаты цели, со всем остальным справится он и команда (ну, он надеется на их содействие). Он не умеет быть один, никогда не умел, так и не научился этому у Бака. Тот закрывался мгновенно, как раковина, уходил в себя, и только Джон знал, как его вернуть. К нему он возвращался, и Джон спрашивал, никогда не мог удержаться: «О чем ты думаешь?», и Бак отвечал, только если они были наедине, что-то нежное и на грани, вроде: «да просто поцелуй меня», и кем был Джон, чтобы спорить. Не думать. Он трет лицо закоченевшими ладонями, допивает виски, пару раз старательно вдыхает и выдыхает, не чувствуя вкуса воздуха. Кто-то стучит по люку, и он догадывается, что это Леммонс прежде, чем действительно его видит. «Прогноз?», спрашивает он, когда под ногами снова оказывается земля. Как быстро тело забывает это ощущение. «Вроде бы должно проясниться», говорит Леммонс, и Джона это почти воодушевляет. Его ищет полковник. Он идет к их, то есть его и Гейла, джипу, садится за руль, отмахивается от Леммонса, говорит: «Со мной все в порядке, Кенни, увидимся утром», как будто уже не светает; Кен делает вид, что верит, и Джон отправляется в штаб. *** «Миссии теперь возможны каждый день, вы только не умрите прямо здесь от счастья», язвят перед брифингом в задних рядах, но Джону слышно и с первого. Место Бака рядом с ним пустует, Джон смотрит ровно перед собой и на карты, ждет, что на словах «цель в самом центре города» дернется хотя бы одна мышца, и ничего не чувствует. Вокруг рокот. Он не слушает и не разбирает слов. Мюнстер, номер борта, координаты, команда. Джон натягивает снаряжение, проверяет ремни парашюта и спасательного жилета, ведется только на слова Крэнка о гражданских и открывает рот, заранее об этом сожалея. «Это не мирные жители сбили Бака», говорит ему в ответ Крэнк, и тут, конечно, виснет гробовая тишина, все смотрят на Джона пристыженно, как дети; он говорит: «Забыли», чувствует неловкость за свою бессмысленную тираду. Скорее бы в небо. Команда молчит, пока их везут к самолету, Баки дергается с места, спрыгивает на землю, бежит к Джеку и меняется с ним куртками. Никто ничего не комментирует, и ему это даже нравится. В самолете все занимают свои места и прилежно ждут переклички, первый пилот интересуется, что с его курткой, Джон говорит: «Бак всегда ее ненавидел», проверяет рычаги подачи топлива, как ни в чем не бывало. Они взлетают, никакой облачности, но экипажей мало, самолеты почти прижаты крылом к крылу: это их единственная защита, пусть и возвращения домой она не гарантирует. Джон чувствует неестественную бодрость, принимает ее за решимость. «Спитфайры» проводят их через пролив, потом возвращаются на дозаправку, и дальше они сами; до цели добираются сквозь завесу зениток, достаточно плотную, чтобы значительно проредить их ряды. Они теряют двоих ведомых, но летят дальше. До цели три минуты, им подбивают двигатель, хвостовому стрелку сносит поллица, Баки смотрит вокруг, и видит их – немецкие истребители, целые полчища, пикируют на них сверху. «Крепость» лавирует, но третий двигатель загорается. Еще несколько самолетов падают; до цели остается минута. Баки говорит: дотянем; о том, что им, возможно, придется прыгать, он еще не думает. Третий двигатель тоже подбит, они остаются с одним, и тут Баки вспоминает Гейла, к горлу подкатывает тошнота, он смотрит, как черный дым валит из моторного отсека. Он собирает всю волю в кулак и приказывает сбросить бомбы и эвакуироваться; они выходят из формации, снижаются и прыгают по очереди, пилоты – последними. Полет с раскрытым парашютом над головой совсем не похож на полеты во сне; Баки несколько раз переворачивает, и он видит то землю, то небо; он снижается и аккуратно, насколько может, приземляется на поле. Действует механически, строчки из летных руководств, отработанные до автоматизма, всплывают в голове сами собой: спрятать парашют, скрыться как можно скорее. Он прячет парашют под стогом сена и бежит в лес. *** Он держится у кромки леса, не хочет уходить далеко. Сейчас – полдень, и он прислушивается: не гудят ли в небе самолеты, или это шумит у него в ушах. Он зарывается в какой-то кустарник, прижимает колени к груди, делает глубокие вдохи. Как скоро его найдут? Он не собирается облегчать им задачу. Пистолет во внутреннем кармане. Вокруг тишина, и постепенно он успокаивается, но старается не терять бдительности. Удалось ли Баку приземлиться или – он трясет головой, кустарник шуршит, он чертыхается сквозь зубы. Постепенно смеркается; ему хочется есть. *** Все они размышляли об этом, каждый из «сотой» – уж точно, Баки готов поклясться: что будут делать, если придется прыгать над немецкими территориями, и, конечно, шутили и гоготали, как полные идиоты. Они знали, что это рулетка, как и в небе: повезет, не повезет? Баки рад, что приземлился в поле, и что рядом лес, который, правда, мог быть и погуще, но не знает, сколько продержится. Он шагает по лесу, стараясь ступать бесшумно, но куда там. Под ботинками похрустывают ветки. Во рту мерзкий привкус капусты. Правой рукой он крепче перехватывает пистолет. Снова та же решимость, что была с ним в небе: он не думает, просто действует, как учили. В одиноком доме темные окна, чем-то занятые дети оборачиваются на его шаги. Его не учили, как это – целиться из пистолета в ребенка. Он думает, что они испугаются его, и что ему в очередной раз повезло, но, едва повернувшись к детям спиной, слышит крик, и бежит в рощу. *** «Намного проще – просто сбрасывать бомбы», говорит он позже Крэнку в бараке, тщетно пытаясь согреть руки кружкой с остывшим чаем. Он обнаружил, что не помнит и половины своих злоключений в лесу, и потом, под конвоем в немецком городке. Летчик в замызганном вагоне, не ответивший Баки, откуда он. Железистый запах крови, бормотание солдата, его голова у Баки на плече. Он пытается сбежать, а потом – пустота, холодная земля кажется мягкой, как перина. Он помнит. что ничего не сказал на допросе. Помнит, как следователь, едва не младше него, выговорил имя Гейла, как будто знал, что оно значит для Баки, но тот молчал: ухмыльнуться было больно. Вместо этого он затянулся сигаретой, стараясь не смотреть на газеты на столе. Он знает, что фотографий Гейла там нет, откуда? Похоже, мы сбиваем лучших из вас. («Отец говорил: посмотри на себя, ты и дня в летной школе не выдержишь»; теплая ладонь ведет по его позвоночнику вниз, внизу живота сладко тянет, Баки целует его рот, и не хочет ничего слышать.) *** «Ненавижу незапланированные каникулы», говорит кто-то рядом с Баки, когда они, наконец, выбираются из адского поезда. Баки хмыкает; солнце слепит глаза. Он еще не знает, что вокруг Польша. Впереди – хлипкие ворота, а дальше – лай собак и крики, крики; толпы облепили изгородь, и Баки оглушенно вглядывается в лица. И, конечно, смотрит не в ту сторону. Гейл похудел, и воротник из овчины Баки не узнает; он делает шаг к нему, но кто-то хватает его за рукав и тянет обратно в их жалкий строй. Он смотрит на Гейла, тот улыбается в ответ, и тут ссаженную половину лица начинает яростно жечь. Допрашивать никого из них больше не пытаются; Баки думает только о том, чтобы не грохнуться в обморок прежде, чем он сможет выбить себе место в бараке с ребятами, и удивляется собственной предприимчивости. Знакомые из «сотой» окружают его, видят, что вещей у него нет, засыпают бесчисленными вопросами. Только сейчас ему приходит в голову, что выглядит он, должно быть, чудовищно. «Где Бак?», спрашивает он, и ему говорят: «Ищет врача». Баки честно пытается пошутить; он силится разглядеть знакомые лица, но в голове только всполохи красной боли. Кажется, его ведет, потому что кто-то подставляет ему плечо, а перед глазами у него стремительно темнеет. Он даже не успевает разочарованно выругаться. Он приходит в себя в деревянном бараке, на чьей-то постели, и едва не чихает от запаха мяты. На лбу у него, видимо, что-то холодное. Он говорит: «Ты и твой чертов одеколон, Бак». Выходит карканье, но он слышит смех откуда-то слева. «Очнулся», говорит Бак. Внезапно лицо Гейла оказывается прямо перед лицом Баки, и это чересчур для его хрупкого состояния. Гейл забирает мокрую тряпицу с его лба, и Джон перехватывает его запястье. Он думает, удастся ли обойтись без признаний пополам с ругательствами: «я думал, что больше никогда, никогда...» Бак улыбается ему, как всегда, глаза у него блестят, но руку он отнимает. У него на лице – россыпь мелких шрамов, которых Джон не помнит, вероятно – сувениры из Бремена; он, видимо, отключается снова, потому что, когда просыпается, за узким окном темно. Их отсек, кажется, пуст; рядом с его кроватью, прямо на полу, сидит Бак. Пару долгих секунд Джон смотрит на него, пока он не видит, а потом Бак замечает, что он очнулся. «Привет, спящая красавица», говорит он; Баки фыркает, и носу больно. «Спящим красавицам полагаются поцелуи», хрипит он, и Бак расплывается в улыбке. «Как поправишься – обязательно», обещает он. Баки скучал по тому, как он тянет звуки. «Ты занял мою постель», говорит Гейл, но обиды в его голосе подозрительно мало, и Баки ставит все оставшиеся силы на то, что их не услышат, поэтому говорит: «Так иди сюда».