Устал

      — Даня, ну постой ты! — Руслан за парнем бежит, за руку хотя бы схватить пытается, но не удается, рыжий только быстрее убегать начинает. Только пока оглядывался назад, чуть в стену носом не вписался. Собрался уже дальше бежать, но к этой же стене его шатен прижимает. — Не убился ты тут? Постой, давай поговорим!       — Я тебе, мудаку, все сказал! — вопит Кашин, пытается вырваться, но шатен сильнее оказывается. — Да что тебе не ясно в моих словах было?! Не буду я в этом участвовать, я не конченый!       — Да никто и не просит, — Данила вроде успокаивается, вырваться уже не пытается. — С чего ты взял, что я тебя подсаживать на анашу буду? Я тебе что вообще предложил?       — С тобой сходить на заклад.       — То есть ты осознаешь, что я ни слова не сказал от том, что тебе тоже нужно курить?!       — Да с такого «сходи» и начинается вся хуйня!       Тушенцов молчит, не знает даже, а стоит ли доказывать что-то Кашину. Но парня терять не хотелось.       — Дань, я тебя с собой звал исключительно потому, что это в твоем районе, а я там нихуя не ориентируюсь, — Тушенцов к лицу веснушчатому наклоняется, поцеловать хочет, но тот уворачивается. — Долго выебы свои корячить будешь?       — А ты долго в уши мне ссать будешь? Ты обещал завязать, — Даня в глаза напротив со злостью смотрит. Отношения на доверии строиться должны. Они и строятся: Даня доверяет, а Руслан только обещает. — Тебе блять нужно до «золотой дозы» дойти, чтоб понять какой хуйней ты занимаешься?       — Ну Дань, — Руслан все таки целует, но смазано с губ на щеки переходя, потому что рыжий снова голову отворачивает. — Да сука, не будет никакой дозы, угомонись, — лицо чужое рукой обхватывает за щеки, не позволяя отвернуться, целует.       — Вот пиздун.

***

      Полгода прошло, Руслан конечно не бросил, но стал реже курить. Даня уломал на договор. Он, конечно, долго решиться не мог, но через себя переступил ради парня своего: Руслан медленно бросать начинает, дозы реже юзает, а когда совсем невмоготу уже — Даню использует.       Где и когда угодно. Сука, Кашин не раз уже пожалел о договоре, особенно когда прям на месте заклада его нагнули. Что блять только не сделаешь ради парня собственного и отношений ваших.       Тушенцов в квартиру раздраженный влетает, сразу Кашина на кухне примечает. Даня руки холодные на талии своей чувствует, вздрагивает то ли от испуга, то ли от контраста температур.       — Даня, бля...              Тот вздыхает тяжело, уже без слов понимает все блять. Штаны домашние с трусами стягивает, на столешницу грудью укладывается, ждёт. В задницу сразу головка упирается, после чего член полностью входит резко внутрь. Кашин только шипит громко, уже привык почти. Толчки быстрые, безобразно грязные и резкие. Тушенцов кусается, руками бока, талию и плечи сжимает, на себя насаживает; пошлости какие-то на ухо шепчет, но рыжий даже не слушает. Ему уже похуй, что он там говорит, лишь бы быстрее парню легче стало.       Руслан внутрь кончает, выходит. В комнату уходит, переодеться. Кашин уже буднично одежду назад надевает, кофе делает. Знает, что дальше будет — снова шатен как ни в чем не бывало на кухню зайдет, нежностями раскидываться будет, словами о любви окутает, а потом опять лапшу на уши будет аккуратно так навешивать, чтоб прошлая не упала, что бросит скоро и все хорошо у них будет.       Так и происходит, Руслан опять за талию обнимает, на ухо шепчет «люблю тебя, Дань», шею поцелуями осыпая. Данила не выдерживает, с кухни уходит.       Он Руслана любит, безумно любит, но терпеть такое — устал. Устал от закруток по всей квартире, устал от шприцов в аптечке, где должны таблетки от головы, живота и другой хуйни лежать. Устал.       Кашин дверью входной громко хлопает, в магазин выходит, хотя на самом деле больше проветриться.       Вроде не долго ходил, всего полчаса, но придя в квартиру, чуть ли не падает на месте.       — Руслан! Руслан, блять! — парень трясет тело, лежащее на полу. Глаза лежащего совсем красные так и норовят закатиться, закрыться, но по лицу бьют руки, заставляя того хотя бы на границе сознания оставаться. — Гнида, ты у меня тут не сдохнешь! Скорая почти на месте, не смей блять отключаться!       Тушенцов нихуя не понимает, глаза закрыты или просто ослеп и нихуя не видит уже? Видимо закрыты, потому что после очередного сильного удара по щеке перед глазами свет резкий. Силуэт чей-то перед глазами, но разглядеть из-за света белого не может. Ангел? Он умер?       — Руслан! — парень на коленях перед телом сидит, в самое ухо уже шепчет, потому что из-за слез громко и внятно говорить уже не удается.       — Ангел шепчет мое имя... — и улыбка конченая на лице расплывается. Снова отключаться начинает, но в дверь звонят. Это за ним посланники божьи пришли? Чем он заслужил рай, а не ад?       Данила оставляет тело на полу лежать, но спустя мгновения уже с работниками скорой заходит обратно. Те, второпях, на носилки его грузят и с квартиры выносят. Тушенцов на грани сознания ангела в проходе за руку хватает.       — Ангел... Встретимся во снах.       Данилу в машину скорой помощи с ним не пускают, поэтому он возвращается в квартиру. Его трясет, но уйти не может — некуда. Просто по двери скатывается вниз, слезам позволяя выйти. Рыдает буквально навзрыд, по полу руками бьёт. Устал. Он устал. Он винит себя за то, что знал прекрасно, что Руслан наркотой балуется, но сделать ничего не мог, ведь его попросту не слушали, сообщать тоже никуда не хотел. Зря... Сука, кто ж знал, что именно сегодня, именно сейчас он блять передоз решит словить. Даже если случайно — все равно пиздец. Кашин испугался пиздец, после истерики долгой в больницу названивать начинает, переживает. Трубку долго не брали, он уже подумал, что все, пиздец.       Трубку взяли, молчание повисло, Данила всем богам молился, чтоб услышать сейчас, что с Тушенцовым хорошо все.       — Ага, да, поступал такой, — говорит в трубку девушка. Она ещё что-то там печатает на клавиатуре компьютерной, после чего продолжает: — Случай тяжёлый, по таким мы просто обязаны сразу кодировать пациента даже не спрашивая согласия родных и близких, если он сейчас выживет, конечно.       Кашин трубку сбрасывает, в стену вдупляет. Глаза от слез болят, щеки горят, губы и руки дрожат. С ресниц последняя слеза падает на пол, а с губ тихое «пиздец» слетает.