Взрослые игры

      Хаск не пошёл домой. Он полетел. Движения были быстрыми, почти безумными. Визг Энджела всё ещё звенел в ушах. План сработал. Он выиграл.       И от этой мысли тошнило.       Он ворвался в пентхаус, не обращая внимания на работников, наплевав на Седрика, что пытался его о чем-то расспросить. Это всё — пустое. Самое главное увидеть Энджела. В гостиной царила тишина, густая и звенящая, будто после взрыва. Он бросился в спальню.       Энджел лежал на полу, у стены, далеко от кровати. Он не пытался подняться. Просто лежал на боку, прижавшись лбом к прохладным деревянным панелям, смотря в никуда. Сломанная нога в гипсе была неестественно вывернута, но он, казалось, не чувствовал этой боли. Все его существо было поглощено другой, внутренней агонией. Золотое сияние нового «ошейника» было невидимо глазу, но его присутствие выжигало воздух вокруг.       Хаск остановился на пороге. Он хотел сказать «Прости». Слово застряло в горле комом лжи. Просить прощения за спасение, купленное ценой свободы? Это было бы новым издевательством.       — Встать не можешь? — спросил он наконец.       Энджел даже не вздрогнул. Розовые глаза медленно, с нечеловеческим усилием, перевелись на Хаска. В них не было ни ярости, ни слёз. Была абсолютная, ледяная пустота. Та самая, что была после первого удара Валентино, после смерти Черри. Но теперь — глубже. Окончательнее. Сколько ещё раз жизнь поставит его на колени? Сколько раз она будет его бросать вниз? Как же он заебался играть в её игры.       — Это приказ, хозяин? — его голос был лишённым всякой интонации.       Хаска будто ударили в солнечное сплетение. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и опустился на колени рядом, на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от Энджела холод. Достаточно далеко, чтобы не вызвать инстинктивного отшатывания.       — Не называй меня так, — выдавил он.       — Как прикажете? — тот же ровный, безжизненный тон. Энджел смотрел сквозь него, будто Хаск был стеклянным. — Папочка? Господин? В контракте, кажется, используется термин «полная опека». Опекун?       Каждое слово было лезвием, аккуратно вонзаемым в самое больное место Хаска — в его сердце. Он знал, что так будет. Но всё равно больно.       — Я не для этого…       — Для чего? — Энджел перебил его, и в его голосе впервые дрогнула живая нота — тонкая, как лезвие бритвы, струйка яда. — Для чего ты это сделал, Хаск? Ради заботы? Ради… меня? То же самое мне говорил и он. — Энджел усмехнулся, и этот звук был страшнее любого плача. — Поздравляю. Ты стал им. Прямо один в один. Даже методы посадить на цепь те же.       «Валентино». Имя висело в воздухе, неозвученное, но прочитанное по губам. Самый точный удар.       Хаск закрыл глаза на секунду, чувствуя, как мир качается.       — Я не дам тебе умереть, — прошептал он. Это была не защита, а констатация. Их новый, ужасный закон.       — Я знаю, — тихо ответил Энджел. И в этой тишине было самое страшное. Капитуляция. Он откинул голову назад, облокотившись на стену, обнажив горло, где пульсировала невидимая метка. Жест абсолютной, отчаянной покорности, который был хуже любого сопротивления. — Ты выиграл, Хаск. Ты получил всё, что хотел. Вечную, послушную игрушку. Наслаждайся.       Хаск не выдержал. Рука сама потянулась вперёд — не чтобы ударить, чтобы коснуться. Хоть как-то пробить эту стену. Пальцы почти коснулись щеки Энджела.       И тут Энджел вздрогнул. Не отшатнулся. Не закричал. Это была мелкая, животная судорога, пробежавшая по всему телу, как у загнанного зверя, которого тронули прутом. Глаза зажмурились.       Хаск замер, рука повисла в воздухе. Прикосновение, которое должно было быть утешением, стало бы новым актом насилия. Он медленно опустил ладонь, сжал в кулак, чувствуя, как когти впиваются в ладонь.       — Я помогу тебе забраться обратно в кровать, — сказал он, и это прозвучало как приговор им обоим.       — Делай, как хочешь, — монотонно отозвался Энджел, не открывая глаз.       Хаск осторожно, методично, избегая любых лишних прикосновений, поднял его. Тело в руках было обмякшим, безвольным, как у большой тряпичной куклы. Оно пахло лекарствами, слезами и холодным потом отчаяния. Он уложил Энджела на кровать, поправил подушки, натянул одеяло.       Когда он закончил и отступил на шаг, Энджел лежал, уставившись в потолок, его профиль был резким на белой подушке.       — Всё? — спросил он тем же пустым тоном. — Это всё, что ты хочешь?       Хаск не ответил. Он просто стоял и смотрел на него. На живое, дышащее доказательство своей победы и своего падения. Золотой клык Энджела слабо поблёскивал в полумгле.       — Я буду в соседней комнате, — наконец произнёс Хаск, поворачиваясь к двери. — Ты не против?       Из кровати донёсся тихий, едва слышный звук. Не смех. Не плач. Просто выдох.       — Конечно, — прошептал Энджел в потолок. — Разве я могу возразить?       Хаск вышел, закрыв за собой дверь. Их первая встреча после конца света закончилась. И Хаск посчитал, что за все свои пригрешения в Аду он и правда заслуживал для себя отдельный котёл. Но если рядом с котлом будет Энджел, то он готов потерпеть.

***

      Стрипклуб функционировал. Грешники, пугливые и полные нового, суеверного страха перед Хаском-ангелоубийцей, приходили, но атмосфера была гробовой. Шёпот, взгляды исподлобья, быстро опущенные глаза. Хаск управлял этим молча, его лицо — каменная маска. Он был «сильнейшим», и это звание висело на нём, как стальные доспехи.       Но ему не было никакого дела до этой мелкоты вокруг. Самый важный элемент в его жизни, проводил бессонные ночи наверху. Энджел лежал в той же позе, в которую Хаск его положил. Он не спал — его глаза были открыты и смотрели в одну точку на потолке. Но в них не было осознанности. Гипс на ноге был белым пятном в полумраке комнаты.       Хаск поставил поднос на тумбочку.       — Тебе нужно поесть.       Никакой реакции. Энджел даже не моргнул.       Хаск сел на тот же стул, что и раньше. Не на кровать, стараясь соблюдать дистанцию.       — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь плевать в мою сторону. Но ты не можешь перестать функционировать. Контракт…       — …обязывает меня защищать своё существование, — закончил за него Энджел. Его голос был хриплым от неподвижности, но всё таким же плоским. — Я знаю. Я читал. Но я не предпринимаю действий по самоуничтожению. Лежание и отказ от пищи — это бездействие. Технически, я не нарушаю.       Это был первый связный монолог после вчерашнего. И он был полон убийственной логики. Энджел нашёл лазейку. Пассивное сопротивление.       — Это самоуничтожение замедленным действием, — процедил Хаск.       — Если тебя так это волнует, то прикажи. Ты можешь приказать мне есть.       Хаск смотрел на него. На бледное, острое лицо, на тени под глазами. И он понимал, что любой приказ сейчас будет не победой, а подтверждением его роли надзирателя. Он проиграет, даже если заставит его проглотить суп.       Но Хаск не так просто назывался Королём Азарта, он знал, как играть по правилам, чтобы победить.       Вздохнув, Хаск взял тарелку с супом. Поднялся, пересел с кресла на край кровати. Матрас прогнулся. Энджел не дрогнул, но его взгляд, всё ещё прикованный к потолку, стал напряжённым.       Хаск не стал его приподнимать. Не стал пытаться кормить. Он просто поставил тарелку с супом себе на колени. И начал есть. Сам. Причмокивая, нарочито громко.       Тишина наполнилась неприличным в этой ситуации звуком — звуком простой, грубой трапезы. Хаск ел суп, отламывал куски хлеба, запивал водой. Вёл себя так, будто они делили вместе обед.       Сначала Энджел просто лежал. Потом его веки дрогнули. Потом его глаза, против воли, скользнули в сторону Хаска. Взгляд был пустым, но в нём промелькнуло что-то похожее на недоумение.       Хаск поймал этот взгляд. Он отломил ещё кусок хлеба, обмакнул в суп.       — Тебе нельзя есть ничего тяжёлого, — произнёс он своим обычным, хриплым голосом, будто комментируя погоду. — Суп говённый. Но горячий.       Он протянул этот кусок хлеба, с каплей бульона, в сторону Энджела. Не к его рту. Просто в пространство между ними. Предложение. Не приказ.       — Сам когда-то пробовал с голодухи сожрать банку непонятной химозы, — продолжал Хаск, глядя на хлеб в своей руке, а не на Энджела. — Не рекомендую. А это… хотя бы не отравишься.       Энджел смотрел на протянутый хлеб. Дыхание, до этого едва заметное, стало чуть глубже. В пустых глазах шла тихая, страшная борьба. С одной стороны — желание сохранить свой протест, свою последнюю крепость безмолвия и отказа. С другой — древний, базовый инстинкт. Голод. И дикое, не укладывающееся в рамки понимание происходящего. Что Хаск нахуй творит?       Он не взял хлеб. Но он медленно, с тихим стоном от неподвижности, повернул голову на подушке, чтобы смотреть не в потолок, а на Хаска. В его взгляде больше не было пустоты. Там было озадаченное, измученное ожидание. Как у зверя, который не понимает, зачем его кормят перед убоем.       — Зачем? — прошептал он. Одно слово, но в нём была вся его сломанная вселенная.       Хаск опустил руку с хлебом. Он отломил от него маленький кусочек, сунул себе в рот, прожевал.       — Потому что суп говённый, а есть надо, — ответил он просто. — Тебе нужно выздороветь, чтобы вернуться к власти. Люди внизу ждут тебя. Ты их руководитель, не я. Я только заменяю. А ещё я заебался объяснять Седрику, где ты. Знаешь, сколько по моим слухам, ты уже объектов починил?       Он снова протянул тот же кусок хлеба.       И Энджел, после вечности колебаний, медленно, с видимым усилием над собой, поднял руку — ту, что была свободна. Его пальцы дрожали. Он взял хлеб из руки Хаска. Не прикоснувшись к его коже. Он посмотрел на него, потом на Хаска, будто проверяя, не исчезнет ли он.       А потом, отвернувшись, он сунул хлеб в рот и стал жевать. Медленно, машинально, не испытывая вкуса. Но он ел.       Хаск не улыбнулся. Не вздохнул с облегчением. Он просто взял ложку, зачерпнул супу из своей же тарелки и протянул её Энджелу, держа в воздухе.       На этот раз пауза была короче. Энджел взял ложку. Его пальцы коснулись пальцев Хаска на долю секунды — ледяное, быстрое прикосновение. Он отхлебнул супа.       Так они и сидели. Оверлорд, провозгласивший себя сильнейшим, и его собственность, другой Оверлорд, желавший смерти. Они ели один суп из одной тарелки, попеременно передавая ложку. Никаких слов. Только звуки еды, их дыхание и густая, болезненная тишина, которая на этот раз была не стеной, а скорее болотом, в котором они оба застряли.       Когда тарелка опустела, Хаск взял стакан с водой, отпил сам, протянул Энджелу. Тот выпил.       Хаск встал, собрал поднос.       — Скоро принесу ещё, — сказал он, глядя в сторону.       Он уже был в дверях, когда с кровати донёсся голос. Тихий, но уже без той мёртвой интонации.       — Хаск.       Тот обернулся.       Энджел лежал, глядя на него. В его глазах всё ещё была бездна, но теперь по её поверхности шла рябь. Боль, ненависть, недоумение и что-то ещё, неуловимое.       — Я тебя ненавижу, — сказал он. Не с вызовом, а с усталой, бесповоротной констатацией факта. Как о погоде.       Хаск кивнул. Едва заметно.       — Знаю.       И вышел.

***

      Бледный, с запавшими тёмными тенями под глазами, из-за чего они казались почти неестественно огромными на его худом лице, Энджел сидел на краю кровати. Ноги, одна — в гипсе, другая — бледная и тонкая, были спущены на пол. На нём была только большая белая рубашка, накинутая на тонкие плечи, как мешок. Ткань тонула в складках. Губы были непривычно синими, а на голове — настоящее воронье гнездо из спутанных белых волос. Наверное, и вправду нужно было просушить их вчера, прежде чем укладывать спать, — мелькнуло у Хаска. Но вчера было не до того. Вчера он вообще пытался заставить Энджела хоть как-то двинуться. И принятие душа послужило для любителя эстетики новым толчком.       Из всех воплощений Энджела, из всех масок, что он видел — дрянной суки, ослепительной бляди, опасного оверлорда, — этот образ, когда все покровы сброшены, был самым ужасным. Потому что сейчас Энджел был настоящим. Голым до костей своей души. Как тогда, в дурацком отеле. Как в кабинете, когда стоял полуголый, дрожа, под взглядом Хаска. Как в самые тихие, страшные секунды после битвы. И при этом, абсолютно разбитый. Треснутый на тысячи осколков. Эта неприкрытая, жуткая аутентичность завораживала и разрывала сердце одновременно.       — Энджел? — спросил Хаск, голос приглушённый тревогой. В голове метались мысли: Как он, с парализованной ногой, умудрился сесть? Что, если бы он упал? Что, если сломал бы что-то ещё?       Он медленно, как перед диким, загнанным зверем, опустился на корточки, сравнивая свой уровень с сидящим пауком. В его руке была обычная пластиковая бутылка с водой.       И тогда он наконец поймал его взгляд. Розовые глаза, широко открытые, с расширенными зрачками, в которых плавал немой, животный ужас. В них читалось не просто недоверие. Читалась уверенность, что к его губам сейчас поднесут не воду, а яд. Что эта бутылка — лишь изощрённая форма пытки, очередное унижение в бесконечной череде. Энджел мог с радостью ринуться в бой, надеясь погибнуть. Но сидеть тут, беспомощный, и принимать воду из рук тюремщика — это было хуже смерти.       Он мешкал, плотно сжав бледные, потрескавшиеся губы в тонкую белую нитку. Весь его вид кричал: «Мне ничего от тебя не нужно».       Хаск закатил глаза, подавив в себе дикое, внезапное желание сдавить бутылку так, чтобы струя хлестнула пауку прямо в лицо. Освежила бы. Выбила бы из этого ступора. Но нет. С Энджелом всегда нужно было играть по-другому.       — Это просто вода, — его собственный голос прозвучал приглушённо и устало, разрезая гнетущую тишину комнаты. — Выпей. Иначе заработаешь обезвоживание, и будет только хуже. Мы, грешники, от неё не умираем.       Он замер в ожидании. Ждал чего угодно: ядовитой насмешки, сдавленного «пошёл нахуй», резкого движения. Но вместо этого Энджел просто смотрел на бутылку, будто пытаясь рентгеном просветить её на предмет скрытой угрозы. Взгляд был настороженным, зашоренным.       — Ты заебал, — наконец прошипел Энджел, и на его измождённом лице появилась гримаса чистой, беспомощной ярости.       Он протянул руку — не к бутылке, а сквозь неё, пытаясь схватить так, чтобы не коснуться пальцев Хаска. Схватил, и с таким отчаянным, яростным усилием прильнул к горлышку, будто хотел выпить её всю разом, вместе с пластиком. Вода хлестнула ему в горло, он подавился, захлебнулся, и вода потекла по подбородку, оставляя мокрые дорожки на рубашке. Каждый конвульсивный глоток был одновременно и актом подчинения, и немым криком протеста против этой слабости, свидетелем которой стал Хаск.       Он отпихнул бутылку, отдышался, несколько секунд просто сидел, сгорбившись, уставившись в пол между своими босыми ногами. Плечи его мелко дрожали.       — Я тебя ненавижу, — прошептал он тихо, так, что Хаск едва разобрал и издал усталый, почти беспомощный выдох.       Хаск аккуратно взял бутылку, поставил её на пол. Потом его руки, твёрдые и осторожные, легли на плечи Энджела.       — Очень хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ни сарказма, ни злорадства. Была лишь тяжёлая, усталая констатация факта, зеркальная эху Энджела. — А теперь тебе нужно лежать и не двигаться. Кармайн сказала, ты полноценно восстановишься к концу месяца. Если не будешь дурить.       Он начал медленно, но неумолимо укладывать его обратно на подушки. Энджел не сопротивлялся — в нём не осталось на это сил. Он позволил себя уложить, как большую, сломанную куклу. Когда его голова коснулась подушки, он закрыл глаза, повернувшись лицом к стене, отрезав себя от комнаты и от Хаска последним, доступным ему способом.       Хаск постоял над ним ещё мгновение, глядя на острый контур плеча под тонкой тканью рубашки, на беспомощно отброшенную загипсованную ногу. Потом наклонился, поправил одеяло, убедившись, что оно не давит на травму. Его пальцы на секунду задержались на краю одеяла, в сантиметре от кожи Энджела.       Хаск понимал, что завоевал не просто территорию или титул. Он завоевал право быть тем, кого ненавидят. С этим можно было работать.

***

      Энджел лежал, уставившись в потолок, и смотрел сквозь него, сквозь слои бетона и ада, прямо в пустоту. Мысли бились в черепе, как пойманные птицы, но все они сходились в одной точке: он идиот. Полный, законченный, безнадёжный придурок.       Он, которого предавали больше раз, чем у него было пар костюмов. Он, который клялся больше никогда не подставлять шею. Он, Энтони, — опять клюнул. На что? На деловитый взгляд, на грубоватую заботу, на ощущение, что наконец-то появился кто-то, кто видит. Видит его целиком, со всеми пороками и бравадами. Кто смотрит на него и принимает таким, какой он есть. И, как последний лох, он поверил этому видению.       Энджел опять доверился оверлорду, грешнику, с которым их связывало слишком многое. Сначала — фальшивая игра, потом — странная близость, рождённая из взаимных уколов и понимания. Хаск ему даже начал нравиться. Со всей своей дурацкой, бытовой человечностью. С привычкой ворчать под нос. С гиперопекой над Седриком. С саркастичными комментариями про идиотизм окружающих. С бесконечными разговорами.       Энджел думал, они ладят. Что между ними возникло что-то вроде… извращённой дружбы. Ровесничества двух старых, уставших от всего циников.       Думал он, видимо, хуёво.       Теперь он снова был на цепи. Только если контракт с Аластором был как сделка с дьяволом — чёткая, ясная, с определёнными границами власти, — то этот… Этот был удушением. Полным, тотальным, безвыходным. Хаск не просто получил ключи от его империи. Он получил ключи от него. От его воли. Его выбора. Его существования.       И пока что в невидимый магический список его новых обязанностей был внесён всего один, единственный пункт. Простой. Чёткий. Неоспоримый.       Не умирать.       Сукин сын!       Горькая, ядовитая волна ненависти захлестнула его с новой силой. Это было не просто предательство. Это было издевательство. Хаск вырвал у него последнее, что у него оставалось, последний крошечный клочок контроля над собственной бесконечной жизнью. Право сказать «хватит». Право на покой. На небытие, которого он так жаждал, как измученный путник желает глотка воды в пустыне.       Теперь и этого у него не было. Он был обречён жить. По прихоти того, кто решил, что имеет право распоряжаться его существованием. Того, кто посмел вложить в его душу этот чудовищный, невыносимый приказ.       Энджел сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, прошивая бинты. Он ненавидел. Сука!       Энджел смотрит на стакан, стоящий на тумбе, долгим пронзительным взглядом, а затем несмело поднимает руку, чтобы одним резким движением разбить посуду о стену. На пару секунд полегчало. Всего на пару секунд. Чтобы мозг снова потонул в сумраке мыслей.       Он же Энджел Даст, черт возьми.       Он пережил столько дерьма, что ни одному грешнику не снилось. Он рос в семье мафиози. Он — бывшая порнозвезда. Он — наркоман в завязке. Он — убийца Валентино. Энджел Даст, это имя произносили с таким взбудораженным шёпотом, о нём слагали и слагают такие легенды, что он по популярности был наверное наравне с Аластором. Радио-демон на весь ад объявил его своим подопечным. Кармила Кармайн была и остаётся его личным хирургом. А ещё он дружит с Физзароли, с чертёнком, который уверенно обманывает весь ад тем фактом, что является демоном.       Разве Энджел сдастся после такого?       Пусть Хаск отсосет ему, если думает, что он победил. Энджела Даста невозможно победить. Не тогда, когда он полон такой всепоглощающей ярости, как сейчас!       — Сука!       Да, Энджел и правда слегка ослаб. Немного раскис. Но с кем не бывает? У всех бывают неудачные периоды. А у него даже было оправдание на этот счёт. Он правда не ожидал от Хаска такого предательства, позабыв, что этого грешника прозвали Королём Азарта.       — Блять!       Энджел встаёт с кровати. Резко. Не обращая внимания на скованность в мышцах. Он нелепо ковыляет до окна, чтобы сделать одно простое действие. Энджел срывает шторы, и вместе с тяжёлой тканью падает гардина, открывая вид на город.       В комнату заходит взволнованный Хаск, чьё лицо Энджел с удовольствием бы исполосовал.       — Энджел? Всё хорошо? Я услышал звон, а за ним грохот, ты…       Энджел берёт первую попавшуюся под руку вещь и замахивается в сторону Хаска, кидая со всей силы. Это оказывается какой-то справочник.       Хаск удивлённо охает, уходя с траектории удара. Он выглядит удивлённым.       — Ты — сукин сын! — Истерит Энджел на высоких тональностях и берёт стоящую рядом вазу, чтобы снова замахнуться и кинуть её в сторону Хаска. Тот снова уворачивается, но в этот раз с каким-то спокойным выражением лица. — Я доверился тебе, ебанный ты мудак! Я подумал, блять, неужели, мне повезло и я встретил грешника, который меня полноценно понимает?!       Хаск не делал попыток приблизиться или остановить. Он просто стоял, держа руки в карманах пижамных штанов. Его лицо на миг стало непроницаемой маской, на которой читалось лишь утомленное внимание. Он слушал. Впитывал каждое слово, каждый хриплый выкрик, будто составлял каталог этой ярости.       А Энджел, сковываемый гипсом, двигался по комнате не смерчем, а ядовитым, тяжёлым ураганом. Каждое движение отдавалось острой болью в рёбрах, каждый разворот был неуклюж. Он не мог бить ногами, но его руки, одна в гипсе, другая в бинтах, были оружием. Он сгрёб со стола коллекцию дорогих духов и, не целясь, швырнул её в зеркало в резной раме. Стекло взвыло и осыпалось дождём осколков. Запах амбре и цитруса заполнил воздух.       — Я думал, мы на одной волне! — выкрикнул он, хватаясь здоровой рукой за спинку лёгкого кресла. У него не хватило сил поднять его, и он лишь с грохотом опрокинул мебель на бок, сам едва не потеряв равновесие. — Два уставших старых циника, которые наконец-то нашли друг друга! — Он захрипел, увидев рядом тяжёлую стеклянную пепельницу. Схватив её, он изо всех сил, всем телом развернулся и запустил её в книжную полку. Удар получился скорее толчком, чем броском, но пепельница с грохотом пролетела мимо полки и врезалась в стену, рассыпавшись на крупные, тупые осколки.       Двигаться резво было невозможно. Каждый шаг, каждый взмах отзывался тупой болью во всём теле. Но ярость находила выход в методичном разрушении всего, что было в зоне досягаемости. Он сметал предметы со всех поверхностей, толкал лёгкие столики, чтобы те с грохотом падали. Пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью, дыхание сбивалось от боли и гнева.       Он остановился, опираясь здоровой рукой о спинку уцелевшего стула, грудь ходила ходуном, предательски простреливая рёбра. На нём была уже порванная в нескольких местах дорогая, но безнадёжно испачканная пижама, гипс на ноге был в пыли и пятнах неизвестного происхождения. Комната выглядела как после нашествия слона в посудной лавке. И посреди этого хаоса, у двери, всё так же спокойно стоял Хаск. На его пижаме были брызги духов, на щеке краснела мелкая царапина, но он даже не потер её.       Молчание повисло густое, прерываемое только тяжёлым, свистящим дыханием Энджела и стуком его собственного сердца в ушах.       Хаск медленно, оценивающе обвёл взглядом апокалипсис в комнате. Глаза скользнули по опрокинутой мебели, лужам духов, осколкам и общему беспорядку, на создание которого ушло так много мучительных усилий. И тогда уголки его губ дрогнули в простой понимающей улыбке. На признание этой затраченной, болезненной энергии.       Он встретился взглядом с пылающим, едва стоящим на ногах Энджелом и тихо, почти ласково произнёс:       — Я чуть позже вызову клининг. — Его голос был ровным, без тени упрёка. — Если не хочешь, чтоб тебя увидели таким, — он едва заметно кивнул в сторону Энджела, — то советую на время переместиться в другую комнату. Или присесть. Прежде чем упасть.       И, развернувшись, он вышел, мягко прикрыв за собой дверь.       — Уёбок!       Хриплый крик сорвался с губ Энджела следом за Хаском. Глаза метнулись по остаткам уцелевшего хлама на полу. Недалеко валялась тяжёлая книга в кожаном переплёте, выпавшая из разбитой полки. Не думая, движимый чистой, животной злостью, Энджел наклонился, схватил её здоровой рукой и, сделав неловкий, скованный гипсом разворот, изо всех сил швырнул в уже закрытую дверь.       Глухой удар задрожал в тишине. Книга грузно шлёпнулась на паркет, не оставив на прочном дереве и следа. Бесполезно. Бессмысленно.       Внезапно из него ушёл весь воздух. Силы, подпитываемые адреналином, иссякли разом, оставив после себя только изматывающую, всепроникающую боль в каждом мускуле и оглушающую пустоту в голове. Ноги сами подкосились. Энджел, больше не сопротивляясь, тяжело опустился на край уцелевшей кровати, обхватив голову здоровой рукой. Дыхание вырывалось прерывистыми, болезненными рывками. Перед глазами плясали чёрные точки, а в ушах стоял высокий, назойливый звон, заглушающий всё, кроме грохота его собственного поражения.       О, как же он ненавидел Хаска. Всю его жизнь его окружали такие надменные скотины, как Хаск, но он стал заключительным аккордом в этой симфонии ненависти. Отец, Валентино, куча безликих людей, что пытались Энджела кольнуть посильнее. Но где они все сейчас? Энджел жил на зло всем, выбирался из путаницы, выбивая себе право на существование. Он — Король веселья. И если Хаск хочет веселиться, Энджел пообещает ему такой незабываемый аттракцион, чтобы он несколько раз пожалел, что связался с ним. На то он и Энджел Даст.       Звон в ушах постепенно стих, сменившись оглушительной тишиной. Боль отступала, превращаясь из острого жала в глухую, привычную ноющую тяжесть. Он медленно поднял голову, разжал пальцы. Взгляд, ещё недавно затуманенный слезами и гневом, стал пронзительным и ясным. Он осмотрел разрушенную комнату.       «Не умирать», да? Мысль пронеслась ледяной иглой. Отлично. Принято.       Но в этом приказе не было ни слова о покорности. Ни о смирении. Ни о том, чтобы быть сломанной игрушкой на полке нового хозяина.       Энджел Даст выпрямил спину, игнорируя протест мышц. Он мысленно перебирал инструменты, которые у него ещё оставались. Репутация. Связи. Знание Ада и его законов. Его собственный, никем не отменённый, талант к манипуляциям и спектаклю. Физзароли. Даже Аластор, чей «контракт» теперь казался почти невинной шалостью, мог стать пешкой в новой игре.       План ещё не обрёл чётких очертаний, но его фундамент был вылит из ненависти и отполирован цинизмом. Если Хаск хотел иметь живую, дышащую легенду в своей коллекции — что ж, Энджел будет самым живым, самым дышащим кошмаром в его жизни. Он будет идеальным подопечным. Послушным, где надо. Полезным. Он встроится в дела Хаска, изучит каждую его слабость, каждую схему, каждый грязный секрет. Он станет ему необходимым.       А потом, когда доверие станет абсолютным, когда Хаск расслабится, привыкнув к мысли, что контролирует ситуацию… Энджел вырвет этот контроль из его рук. Он не убьёт его. Нет. Смерть — это слишком просто. Он сделает то, в чём был мастером ещё при жизни: лишит его всего.       Уголки губ дрогнули в ядовитом оскале. Пусть Хаск думает, что он сломлен. Пусть видит лишь уставшего, подавленного грешника, который выплеснул свой гнев и теперь покорно дожидается указаний. Энджел даст ему увидеть именно это. Он начнёт эту долгую, изощрённую партию с самой выигрышной позиции — позиции якобы побеждённого.       Хаск хочет играть? Отлично. Энджел будет играть. Он сыграет так, что в этот раз весь Ад увидит на что способен Энджел Даст.