Холостяк

      «Берложка» — так Россия с нежностью называл их квартиру. Место, где два холостяка могут свободно предаваться разврату — хлебнуть по рюмочке, наесться фастфуда, выйти покурить на балкончик или распечатать новый презерватив.       Порой она пустовала. Не так часто — как Америка выбирался на неделю-другую в Вашингтон или Россия решал навестить старушку-Москву, и тогда они оба квартирой не пользовались, потому что помимо общей у них в Оттаве была у каждого своя. Да и в Нью-Йорке, поближе к работе, тоже.       И все же, берложка была довольно обжитой. На подоконнике в кухне стоял Россиюшкин кактус, постельное бельё им Америка купил три набора — с супермэнами, со спанч-бобами и в матрёшку, и все три застилал с удовольствием. И даже сковородка у них своя была, небольшая, с высокими краями, для России, у которого иногда появлялось настроение им что-нибудь сварганить.       Все чаще Америка ловит себя на мысли о том, что в берложке у них — уютно. Подумать только, кухня и спальня, всего два помещения размером с чайную ложечку, да еще плюс закуток ванной и балкончик, но сколько всяких вещей: и ковёр пушистый перед кроватью постелен, и на подоконнике старая гирлянда светится, а обои в цветочек на кухне они ещё в девяностых вместе клеили.       Почему была выбрана Оттава? Ну, во-первых, даже они были не настолько похуистами, чтобы селиться в Нью-Йорке или где-то поблизости — а поблизости, это все Штаты — как будто бы говоря — смотрите, мы два альфы, и живём прямо перед зданием ООН. Зашибись мы плевали на правила, да?       Во-вторых, Оттава просто сама по себе была красивой, как будто каждый домик в ней был кукольный. Гулять по ней было сплошным удовольствием.       Да и, в-третьих, в Канаде связи, как у них, не то что не порицались, а были даже в некоторой степени распространены. Как ни посмотри, одни плюсы.       Может, потому, что здесь уютно, он возвращается в берложку раньше на три дня, чем приедет из Москвы Россия. Сметает пыль, роется в шкафчике — там только розовая пижама с оборками, которую ему Россия подарил на День Независимости в, кажется, 2006-м и старая камуфляжная панама, которую никто из них не носил, но неизменно брали в каждый совместный отпуск.       Им не так часто нужно посещать ООН — раз в месяц примерно, и Оттава потому только удобней, ведь от неё до Нью-Йорка всего пара часов на самолёте. В общем, причин, почему Америка не поддастся уговорам родни (большей её части — Канаду вот всё устраивает) и не переедет, огромное количество. А сколько раз ему пришлось выслушивать нечто наподобие: «Бросай ты своего этого, найди себе нормального омегу», — он уже не помнит. И хорошо.       Без дела сидеть не хочется, и он меняет перегоревшую лампочку в торшере, заполняет холодильник разнообразной едой, даже пылесосит ковёр и подметает пол. Ближе к десяти вечера садится за МакБук делать еженедельные отчёты и оформлять справки.       Ближе к одиннадцати во входной двери начинает проворачиваться ключ.       Америка, в тапочках и халате, зевая, выкатывается в коридорчик и замирает, вальяжно облокотившись об стену.       — Привет, — Россия помятый, за ним два чемодана и парочка внушительных коробок. Сам он с трёхдневной щетиной, наверняка колючий, ушанка сползла, а куртка, сапоги все в грязи и пятнах.       — Хай, — Америка принимает из его рук большую тяжеленную коробку и затаскивает в комнату. Потом тащит чемоданы, коробки поменьше. — Как добрался?       — Нормик. Задержали рейс немного из-за погоды, но так всё путём, — Россия стащил с себя кожаную, подбитую мехом куртку, повесил в шкаф на плечики, потом стянул армейские ботинки, ушанку.       — Ты рано в этот раз, — заметил США, потянувшись к нему.       — Ну, я после десяти часов в самолёте, ну, — Россия увернулся от поцелуя. — Грязный и небритый. И изо рта воняет.       — Пф, — США взял его лицо в свои ладони. — Только не говори, что это не «Плейстейшн 4» там в коробке. Я что, не могу поцеловать своего бойфренда, подарившего мне новую приставку?       Щетина у России правда кололась, а обветренные губы отвечали со слабым, сонным от усталости напором. США и сам был сонный, вчера ночью ему срочно надо было сдать дедлайны, поэтому поцелуй получился почти мягким.       — Скажи, что у нас есть еда, — простонал Россия, оторвавшись.       — Крылышки из КФС, четыре огромные порции.       — Я тебя обожаю, — Россия вновь с силой поцеловал его, стиснув в объятиях, потом отпустил и обошёл. Хлопнула дверь ванной.       Америка подогрел крылышки в микроволновке, достал красное полусладкое, выставил на широкий подоконник бокалы, бутылку и еду.       Россия вышел из душа в одном полотенце, залез в шкаф, обнаружил там розовую пижаму, скривился.       — Мне лень распаковываться, я возьму твои трусы?       — Угу. Там, в комоде, первый ящик.       — …как ты носишь этот ужас…       — Там есть с китами.       — А остальные с мстителями. У тебя отвратительный вкус.       — Не жалуюсь, — фыркает США, наблюдая, как Россия натягивает трусы с щитом Кэпа — звезда была на самом интересном месте. Том, которое спереди. И у России оно было весьма внушительное, надо сказать. А от того только более интересное.       Россия отбросил полотенце на компьютерное кресло и залез к Америке под одеяло со спанч-бобами, каждый из которых улыбался пластиковой дебильной улыбкой. Россия прижался к его боку, холодный и мокрый, но уже побритый, проследил носом венку на шее, пока Америка подтаскивал его к себе одной рукой. Влажные, как весь он, синие глаза России, со слипшимися колышками ресницами, их смешливый взгляд, рождали где-то внутри Америки искрящиеся сладкие пузыри, тихо лопающиеся от каждого чужого вздоха.       — Мф, — Россия проглотил одно крылышко и начал облизывать пальцы. Америка убрал его руку и поцеловал его в жирные губы. Россия ответил, прикрывая глаза, и Америка почувствовал, как чужие клыки заострились, укололся языком пару раз, и Россия прикусил его верхнюю губу.       Во внезапной тишине у России громко заурчал живот. Америка отстранился.       Он не помнил, о чём они говорили в этот вечер, но помнит вкус вина, чужие сияющие глаза, растрёпанные волосы, и Спанч боба, в чьё лицо он утыкался носом, когда Россия брал его сзади.       Но с утра было уже что-то не то. Когда Америка разлепил глаза, Россия не валялся рядом, как бывало обычно, а шебуршился на кухне. Америка потянулся, чувствуя, как приятно тянет в пояснице после вчерашнего.       Россия показывается в дверном проеме, а взгляд у него — пустой. Только вчера ночью он сиял внутренним светом — или это глаза России бликовали от их оконной гирлянды? — а сегодня — вот.       В руках у России были два бумажных стаканчика с кофе, и это уже был плохой знак. Россия так о чём-то переживал, что у него убежал кофе из турки.       У Америки в голове чётко нарисовалась картинка — вот Россия рано просыпается, потому что ему снилось что-то тревожное. Вот тихо лежит в кровати, пытаясь снова заснуть и не разбудить США. При этом ему неудобно лежать. Наконец, часам к пяти Россия решает встать, и пытается готовить, чтобы успокоиться. Но кофе убегает, и Россия успевает съездить до кофейни.       Наверное, любой омега сейчас спросил бы, что случилось. Америка омегой не был, и прекрасно знал, что Россию настолько прямой вопрос только вгонит в ещё большую степень тревоги. Он до последнего будет отрицать, что его что-то беспокоит, и попытается справиться с проблемой самостоятельно. Если быть недостаточно чутким, то можно вообще не заметить, пока проблема не обретёт планетарный размер — настолько Россия любит замыкать всё в себе.       Но Америка с Россией встречается с прошлого века, а знакомы они ещё дольше.       — Доброе утро, — произнёс США, улыбнувшись, и сел на постели. — Сколько времени?       — Девять, — Россия закусил губу. Подошёл к кровати, протянул Америке один стаканчик. — Доброе.       Кофе был едва тёплым. Вероятно, что-то настолько тревожило Россию, что он подскочил почти в четыре утра. Америка не помнил за ним такого с девяносто первого года.       — Как съездил? — Америка зевнул. Кофе допивать не хотелось, и он поставил стаканчик на подоконник, ко вчерашним бокалам и грязной тарелке из-под крылышек.       — Нормально, — пробубнил Россия. Со стороны можно было подумать, что всё в порядке, но Америка мгновенно понял, что Россия на грани паники.       Картонный бортик стаканчика России был весь обкусан. Америка медленно вынял кофе из чужих рук и убрал к своему на подоконник. Приподнялся, открыл жалюзи, и в спальне стало светло. Россия переминался рядом с кроватью с ноги на ногу, не решаясь даже сесть. США встаёт и опрокидывает его на кровать, садясь сверху. Берёт чужое лицо в свои ладони, прижимается лбом к лбу.       Россия пыхтит и прячет глаза.       — Ну, что? — шепчет Америка. Из-под головы России видно глаз Спанч Боба, и США улыбается. — Что ты хочешь спросить?       — А это, ну… Приятно? — выпаливает Россия, делая большие глаза.       Проходит несколько секунд, прежде чем Америка понимает, о чём он.       — С чего вдруг такие вопросы? — серьёзно спрашивает Америка, поглаживая Россию большими пальцами по щекам. Щёки розовеют. — Стал бы я этим регулярно заниматься, если бы это не было приятно? Мне казалось, я это доступно показываю. Ты знаешь, в процессе.       — А, ну… — Россия смутился окончательно.       — Детка, — тягуче произносит США, — если не хочешь оказаться снизу, лучше тебе не задавать таких вопросов. Я ведь тоже не железный.       Они оба знали, что США блефует. Доминантный ген США не настолько высок — куда ниже, чем у России — и он вполне может себя сдерживать. Россия слабо улыбнулся.       — Просто… Тебе никогда не хотелось?..       — Хотелось. Но снизу меня тоже устраивает. Притом настолько, что я удовлетворён, — США подергал бровями. — Понимаешь, о чём я?       — Что мне тоже стоит попробовать? — неуверенно бормочет Россия.       — Нет, — США вздохнул. — Что я всем доволен, и тебе не обязательно ложится под меня, если ты не готов.       — Я никогда не буду готов, — Россия закусил губу. США нашёл его руку, и они переплели пальцы.       — А мы никуда не торопимся, — заметил Америка спокойно. — У нас и так счастливые отношения. С чего ты вообще взял, что это необходимо?       — Ты всё-таки альфа, несмотря на то, что не такой доминантный, как я, — Россия отвёл взгляд.       — Мой инстинкт удовлетворяется, когда я закутываю тебя в одеяло ночью, — хмыкнул Америка. Россия улыбнулся и даже немного расслабился. — А значит, какой вывод?       — Ты очень недоминантный? — спросил Россия, обняв его одной рукой.       — Вывод в том, что то, что я люблю тебя, куда важнее того, кто, кому и сколько раз вставляет, детка.       — Я тебя тоже, — выдохнул Россия и наконец расслабился окончательно. Но США слишком хорошо знал его. Тревога и задумчивость затаились глубоко в глазах России, спрятались, и скоро снова себя проявят.

*

      Россия всегда был немного гомофобом. Еще когда они первый раз переспали, США узнал об этом — сразу после отличного траха Россия просто сказал: «Это всё баловство. Вот нагуляюсь, тогда женюсь на красивом, милом омежке и заведу детей, как все нормальные».       США просто пожал плечами. Россия в те времена был ходоком от бога — о его любовных похождениях все слышали. Самый завидный холостяк ООН, переспал с каждым вторым омегой и с каждым третьим альфой. Так что Америка и не думал о том, что это серьёзно, хотя трахал Россия отменно, и неплохо было бы повторить.       Спустя несколько месяцев они действительно повторили. Секс с Россией был весьма недурен, Америка бы даже сказал — очень хорош. Повторилась и фраза, правда, в другой формулировке: «Было классно, но ничего серьёзного». Тогда Америка что-то заподозрил.       Он не стал ждать третьего раза. Он примерно понимал, к какому типу альф относился Россия — такие предпочитают «мужские» занятия, «мужской» досуг, «мужскую» работу. Даже не потому, что красуются и пытаются казаться более доминантными, а просто они так устроены.       И поэтому любое «немужское» — занятие, чувство, увлечение — всегда кажется таким, как Россия, страшной трагедией.       США позвал его на свидание.       Россия вряд ли понял, что это было оно — просто в один момент США прислал ему СМС о том, что у него свободный вечер, и он хочет с кем-то посмотреть бейсбол, выпить пива и просто хорошенько потрахаться. Ответ России был лаконичен: «Ок, где?», и США прислал ему адрес своей квартиры в Нью-Йорке. Это было ещё когда все эсэмэсили, у США тогда был самсунг раскладушкой красно-черного цвета, а у России кнопочный нокиа кирпичиком. Америка хорошо помнит этот кирпичик — не раз и не два на него России звонили, когда тот жарил Америку на белых простынях в нью-йорковской квартире, и тогда Россия отвечал прямо в процессе.       В общем, Россия пришёл на бейсбол и остался на все выходные. Они катались на байках (как оказалось, у России тоже был), пили пиво, смотрели бейсбол и Бойцовский Клуб, потом тусили в Маке. Это были лучшие выходные Америки за последние пару лет — Россия был лёгок на подъем, не парился, как и сам Америка, и с ним было просто приятно, комфортно и весело.       Через две недели Россия снова остался на выходные. А потом ещё раз. И ещё.       Выходные плавно перетекли в полную неделю, и однажды Америка утром среды обнаружил у себя в ванной Россию, сбривающего щетину бритвой. Америка пожал плечами и попросил подвинуться, достал из стаканчика щётку — в котором их теперь было две.       Америка поступил, как и всегда — не стал париться.       Через год, когда у них намечались очередные совместные выходные, Россия исчез. Он был вечером в пятницу, но в какой-то момент замер на середине разговора о новом матче, внимательно посмотрел на Америку своими синими глазищами, встал и вышел в коридор.       — Куда ты? — спросил США, когда Россия уже застёгивал куртку.       — Дела, — сказал Россия и, ничего не объясняя, просто ушёл.       Америка позвонил ему на следующий день несколько раз (три или четыре; не в его привычках было себя накручивать, Россия действительно мог быть занят), но никто не брал трубку.       В воскресенье он забил было тревогу, но Россия появился к обеду. Помятый, с покрасневшими глазами, пахнущий перегаром и очень — очень виноватый.       Америка ничего не спрашивал. Он просто достал из холодильника пиво, включил дурацкий комедийный сериал на телевизоре и отправил Россию в душ.       Остаток воскресенья они провели у телевизора. Россия, в противовес своей обычной болтливости, молчал, посматривая на Америку исподлобья. США это не напрягало — он знал, что Россия не из тех, кто может долго что-то скрывать. Особенно — то, что и так очевидно.       — Я трахался с омегой, — сказал Россия наконец. Под аккомпанемент фонового смеха из телика Америка повернул голову на него.       — Бывает, — сказал он, пожав плечами.       Россия напряжённо молчал.       — Послушай, — сказал Америка со вздохом. — Мы ничего друг другу не обещали, помнишь? Нам просто кайфово вместе, и пока это так, почему бы просто не перестать грузиться?       — Тебе плевать? — спросил Россия, помедлив.       — На что? — Америка улыбнулся. — На тебя — нет. На то, с кем ты трахаешься — да, пока ты не заразил меня вич-инфекцией. Мне просто классно с тобой, но если мне хватает секса, почему мне должно быть не плевать, кому ты там вставляешь?       — И ты не ревнуешь? — недоверчиво спросил Россия.       — Я тебя знаю, — ответил Америка спокойно и хмыкнул над шуткой в телевизоре, переводя взгляд туда.       — Это всё временно, — тихо произнёс Россия. — Понимаешь? Я женюсь. На омеге.       Казалось, он выдавливал из себя слова.       — Ну, пока ты не женился, — Америка махнул рукой с банкой пива в воздухе, — мы можем смотреть бейсбол вместе, да?       — Ага, — и Россия наконец расслабился.       Трахал он Америку в ту ночь так сладко, что утром понедельника они никуда не пошли. А ведь тогда ещё их не перевели на удалёнку.       Тогда по ООН медленно поползли слухи.

*

      Ещё через год они впервые поехали в совместный отпуск. Это была Италия — Америка как сейчас помнит узкие Сицилийские улочки, выложенные галечными круглыми камешками, Россия в цветастой гавайской рубашке с красным от загара носом и в шлёпанцах.       Они подцепили омежку на пляже и трахали его вдвоём в отеле.       Это было так сладко — брать этого нежного крошку в два ствола, чувствовать член России рядом со своим в жаркой тесноте, толкаться не в ритм — потому что, Господи, как они были пьяны — целоваться через чужое плечо, видеть глаза России напротив. Омежка кричал от удовольствия — кажется, его звали Пол — а Америка с Россией трахали его — безжалостно драли, и он цеплялся ногами за Россию, хныкал, просил ещё, а Америка просто засасывал Россию по самые гланды, сплетал его язык со своим и чувствовал себя абсолютно счастливым в эту долгую пьяную ночь.       А на утро Россия был не в себе.       — Это всё несерьезно, — бормотал он в прострации, благо, чудесный омежка свалил ещё ночью на поиски других приключений, и Америка один имел честь наблюдать за бзиками России.       — Хэй, — Америка прижался лбом к его лбу и навалился сверху — они были в кровати, — не грузись. Тебе понравилось?       — Да, — тихо ответил Россия.       — Тогда не грузись. Ты разве сделал что-то плохое? — Америка улыбнулся и мягко поцеловал его. — Серьёзно или нет, какая разница?       — Я должен завести семью…       — Может быть. А может, и нет. В любом случае, у тебя куча времени, чтобы решить это, да? — Америка фыркнул. — А пока мы идём есть пиццу и пить Лонг Айленд, а вечером, может, опять кого-нибудь подцепим. А может, и нет. Как захотим, да?       И они подцепили — правда, не этим вечером, а следующим — и было охуенно, а потом ещё лучше, а потом они плавали ночью в море и просто целовались — до посиневших губ, до покрывшейся мурашками кожи, до продрогших сердец.       А потом отпуск закончился.       

*

      Слухи наползали волнами. Россия становился нервным, всё чаще молчал наедине, при свидетелях вёл себя подчёркнуто вежливо, почти холодно, и это только заставляло сплетников чесать языками сильнее.       Однажды Америка спросил его.       — Чего ты хочешь?       — А? — шёл очередной футбольный матч. Россия напряжённо следил за экраном, как будто там решалась его судьба. Он так сжал руку, что пивная банка в ней немного помялась. — В Мак. Завтра.       — Я не об этом, — проигнорировал Америка попытку избежать разговора. — Хочешь жениться на омеге? Хочешь ребёнка?       — Да, — сухо ответил Россия, не поворачивая головы. Америка смотрел на напряжённую линию его челюсти, на каменные плечи, и думал.       — Есть кто-то на примете? — беззаботно спросил он.       Россия замер памятником самому себе, безликим изваянием. Казалось, он сейчас либо закричит, либо даст Америке в челюсть. Впрочем, и то, и то было бы лучше того, что последовало дальше.       — Да, — произнёс Россия сипло. — Германия или… Или Чехия. С Чехией мы ближе, но с Германией будет больше возможностей, — ответил он механически, словно по бумажке зачитывал. — К тому же, Германия более… Более значим сейчас. Это поможет сближению…       — Сколько детей хочешь? — медленно спросил Америка.       — Двое, — выплюнул Россия. Его руки дрожали так, что немного пива разбрызгалось в воздух.       — Альфу и омегу, да? — хмыкнул Америка. — Чтобы альфа старший и наследник, а омега младший, и удачно выдан замуж. И белый забор, и ретривер по кличке Рэкс.       И Россию, наконец, сорвало.       — Чего ты, блядь, добиваешься?! — заорал он так, что, наверное, и в соседнем квартале было слышно. — Что ты пытаешься узнать?!       — Я пытаюсь узнать, чего ты хочешь, — спокойно ответил Америка.       — Хочу трахать тебя и смотреть вместе бейсбол, и пить пиво, и обедать в Маке, и кататься на байках, и… Просто… Это не…       — Не серьёзно, — подсказал Америка. Россия замолчал. На Америку он так и не смотрел. — Хэй. Я всё понимаю, но подумай не о тех, кто хочет за тебя — подумай о себе. Нужна ли тебе эта серьёзность? Для чего? Может, у тебя есть какая-то цель? Если нет, то это просто какая-то лажа, Россия. Ты отдельная личность, ты не обязан выполнять чьи-то хотелки.       Россия спрятал лицо в ладонях.       — Всё сложнее, — невнятно ответил он.       — Расскажи, — Америка положил руку ему на плечо. Россия дёрнулся, скинув его руку, а потом обнял Америку, уткнувшись носом в его шею.       — Я всегда думал, что хотел этого, — сказал он тихо, и пока он говорил, его губы легонько соприкасались с шеей Америки. — Что я нагуляюсь, и… Всё будет правильно. Никто не давит на меня напрямую, но иногда я чувствую недовольство своей семьи просто физически. Хуже всего, что они просто так заботятся обо мне. А я просто заебался, правда. Я сам уже не знаю, чего хочу.       — Погнали кататься на байках, — сказал Америка. — Развеемся. Хочешь?       — Хочу, — уверенно ответил Россия.

*

      После завтрака в Маке они засели за новую приставку. Россия был немного напряжён и то и дело лажал, из-за чего постоянно бесился. Когда он умер в Майнкрафте в седьмой раз просто из-за плевка ламы, Америка понял, что настало время поговорить.       — Так что там тебе Туркмения опять наплёл? Или это был Узбекистан?       — Беларусь, — вздохнул Россия и замолчал. Америка терпеливо ждал продолжения.       Россия умер в Майнкрафте в восьмой раз, громко выматерился и отложил джойстик.       — Просто… Ты же альфа, — пробормотал Россия.       — Ценное наблюдение, — хмыкнул США. — Только сейчас заметил?       — Тебе должно хотеться доминировать, — осторожно продолжил Россия.       — Хм, — Америка скептически выгнул брови. — Хочешь сказать, если я не хочу трахаться сверху, то я не альфа?       — Я не это имел ввиду, — после недолгого молчания неловко ответил Россия.       — Мне хочется сверху, — монотонно сказал Америка, быстро, но не нервно нажимая на кнопки на джойстике. — Иногда. Но это, знаешь… Как есть суши. Вроде бы и хочется, но не жизненно необходимо. Иногда неплохо поесть суши, но и без них вполне можно обойтись, и я нисколько не буду чувствовать себя ущемлённым. Меня и пицца устраивает очень даже, если ты понимаешь, о чём я.       — А если я хочу… Попробовать суши? — медленно спросил Россия. Америка вышел из игры, отложил джойстик и серьёзно посмотрел на него.       — Этого точно ты хочешь? — произнёс он. Россия помедлил, но спустя секунду замешательства поднял на Америку решительный взгляд.       — Да.

*

      Америка отправил Россию в душ и решил немного прибраться. Убрал грязную посуду с подоконника, отнёс грязные вещи в корзину для стирки, сложил ровной стопочкой документы на их общем рабочем столе, закрыл макбук, поправил постельное бельё, ровнее положил ковёр на полу.       Когда Россия вышел из ванной в одном полотенце и с мокрыми волосами, Америка уже был во всеоружии — жалюзи были закрыты, смазка лежала на подоконнике. Это не помешало ему залюбоваться своим парнем — Россия с сырыми волосами, прилипающими к шее, весь в капельках воды, выглядел чертовски сексуально.       — Как всегда горяч, детка, — засмеялся Америка, когда Россия без предисловий завалился на него, откинув полотенце в сторону. Они поцеловались — длинно, страстно, потираясь бёдрами о бёдра, и эти страстные толчки осели раскалёнными углями в животе.       Америка поменял их местами, навалился на Россию сверху, раздвинул коленом ноги. Россия уже был возбуждён, но от такого явного появления доминирования дёрнулся немного нервно.       — Хэй, детка, — сказал Америка, разорвав поцелуй. — Боишься?       — Ещё чего, — фыркнул Россия. — Давай уже. Как будто я целка. Ты бы ещё свечи зажёг.       — Были бы, зажёг бы, — ответил Америка насмешливо. — Целочка моя сладкая.       — Иди ты, — Россия засмеялся, и Америка снова поцеловал его — глубоко и сладко. — М-м.       Где-то в процессе с Америки исчезли трусы, и смазка оказалась в руках. США толкнул палец, и Россия немного напрягся.       Впрочем, палец вошёл без труда — Россия себя нормально промыл, судя по всему.       — Чувствую себя королём мира, детка, — сказал Америка и кратко поцеловал Россию в уже опухшие губы. — Ты охуенный.       — Я знаю, — прошептал Россия и притянул Америку к себе, призывно раздвигая ноги. — Давай. Ты норм меня уже растянул.       Америка вытащил из России уже три пальца и приставил головку члена к немного приоткрытому входу. Они с Россией затаили дыхание и в момент, когда Америка медленно вошёл, соприкоснулись губами. Россия прикрыл глаза со светлыми ресницами и нахмурил брови, привыкая к ощущениям. Америка вставил до конца и замер, не двигаясь, просто медленно целуя Россию, его сжатые ниткой губы, напряжённые скулы, алые от жара щёки.       Через некоторое время лицо России немного расслабилось.       — Давай, — сказал он, посмотрев Америке в глаза, и тепло выдохнул ему в рот: — Задай жару.       Америка задал.       Сначала он двигался медленно, тщательно наблюдая за чужим лицом, выискивая любой намёк на дискомфорт, потом ускорился, жадно сжал чужие ягодицы в своих ладонях и принялся толкаться мелко, быстро, пока не нашёл тот самый угол, когда брови России заломились, а изо рта вырвался мягкий, рваный вздох.       И вот тогда началось.       Америка толкался прямо туда, в заветную точку. Россия под ним сначала охал и кусал губу, сдерживая стоны, но потом, в какой-то момент, из него вырвался длинный долгий и громкий звук. Америка не дал ему зажать рот рукой, сжав его ладони в своих, и толкался-толкался-толкался так, что стоны полились рекой.       В какой-то момент Америка толкнулся особенно сильно и глубоко и Россия кончил, так сильно сжав Америку в себе, что он спустил следом, впившись зубами в чужое плечо.       Они расцепились и легли рядом, плечом к плечу. Сердце до сих пор билось в горле. Америка шумно сглотнул. Россия, словно очнувшись, наклонился головой к его шее и мягко поцеловал, а потом нежно куснул.       — Как тебе? — спросил Америка, переплетая пальцы его руки со своими.       — Охуенно, — поделился Россия. — Хочу ещё раз.       — Попредержи коней. Мы завтра собирались на байках кататься.       — Ради такого можно и отложить, — Россия фыркнул ему в шею. — А можно уравнять наши позиции. Суши хороши, но я не против и пиццы, если ты понимаешь, о чём я.       — Если ты сейчас сможешь меня нагнуть, я буду сильно удивлён, — хмыкнул Америка. Словно вторя его словам, Россия поморщился. — Спина, да?       — М.       — Я знаю один чудесный вариант массажа. Всегда помогает.       — Что за массаж? — воспрял духом Россия.       — Очень простой. Языком делается. Переваливайся на животик, детка.       — М, — Россия послушался. Америка сполз по простыням со Спанч бобом и лёг на чужие ноги. Наклонившись, он поцеловал колечко чужого ануса. — М?!       — Да, детка. Нравится?       — М-м… Продолжай. Ах-м… Да, вот… Вот здесь, глуб… же…       — Вот… Здесь, детка?       — Да, да… Давай, силь… нее, м-м-м, боже… Так… Хорошо…       — Прогнись, детка. Давай, сладкий, ещё.       — А-а-ах!

*

      — А знаешь, спина и правда прошла.       — Обращайся, детка.