Олеандр

На момент окончания института мы были знакомы три года, тогда я не понимал, что люблю ее по-настоящему. Любовь появилась позже, когда мы начали жить вместе. Мы снимали небольшую квартиру ближе к центру города. По вечерам она готовила ужин, с утра я вставал раньше, чтобы сделать ей приятно: заваривал ей ее любимый зеленый чай, приносил хлеб с маслом и вареньем из смородины — его делал ее отец —, в выходные весной или летом мне приходилось вообще уходить с утра из дому, чтобы купить ей какие-нибудь цветы, а в крайнем случае рвал ей черемуху или сирень, если они цвели. Часто, когда мы выходили вечером на прогулку, К* тянула меня на аллею, только чтобы понюхать черемуху и посидеть на лавочке под ее кронами. Когда же мы шли домой, ее волосы были полны белыми лепестками. После этого она всегда ворошила свои волосы, чтобы они отпали, а если нет, то я сам их убирал. По вечерам, после ужина, мы сидели за столом на кухне. У нас там был достаточно тусклый свет, но эта особенность придавала уют. Комната маленькая, но самая родная из всех в квартире, потому что именно здесь озвучивались самые дорогие слова, разговоры, которые я надолго запомнил впоследствии. Часто она рассуждала о сущности человека, о становлении настоящей личностью. Знал бы кто-то, как много еще она говорила о книгах. К* могла рассказывать часами о сюжете, анализировать каждого персонажа, читать его действия заранее. И всегда она говорила эмоционально, как будто сама проживала жизни всех героев, привязывалась к ним, как к реальным людям, которые находились рядом с ней в любой момент. Я для нее — слышащий человек, а не просто слушающий. Бывало, что она рассказывался что-то, и я как-то невольно менялся из-за ее рассказов. Можете подумать, что я делал это специально, но нет: сейчас понимаю, что это было совсем бессознательно. Я стал гораздо вежливее относиться к людям, более внимательным к природе, к желаниям К*, когда встретил К*. Конечно, мы тоже ссорились, что естественно. Она очень часто обижалась на мои шутки, а я их даже, бывало, не замечал. Спустя какое-то время, поняв, что К* расстроена, мне приходилось подходить к ней и обнимать ее за худые плечи, а также дарить нежный поцелуй в макушку. Но это все — мелочи, по сравнению с тем днем. Однажды, когда мы жили вместе уже примерно год, я выпил со своими друзьями-однокурсниками, с ними я достаточно хорошо общался после института. Конечно, до этого мы сидели с ними по вечерам, но очень редко, а в этот раз я выпил чуть больше обычного. Вернулся домой очень поздно, а К*, бедная, сидела и ждала меня до последнего. Зашел в квартиру, шатаясь, перед глазами плыло. Помню, она набрала ведро ледяной воды, даже не поленилась, и облила меня с ног до головы, чтобы я хоть чуточку протрезвел. К* сняла с меня мокрую одежду, бросила в ванну, а меня на кровать, кинула мне шерстяное одеяло, а сама ушла, ничего не сказав, в другую комнату, где даже некуда было лечь, только большое синее кресло. Наутро меня сильно тошнило, поэтому я проснулся, все понимая, но с головной болью. Я увидел ее в самой неудобной позе в мире. Мне было так неприятно смотреть на нее и осознавать, что это все произошло из-за меня. Я взял ее на руки и перенес в зал, укрыл одеялом, а сам лег в кресло. Проснулся я около трех часов дня от грома, раскалывающего небо, а также и мою голову вдобавок. К* сидела на стуле, закинув одну ногу на другую и смотрела на меня с таким лицом, которое я никогда не видел. Я уже отмечал ее характер и строгий взгляд. Сначала она вопросительно кивнула в мою сторону, а потом спросила: — Ну? — тихо и с хрипотцой. — Прости меня. С того момента я больше никогда не пил. Мне это опротивело, когда я увидел ее лицо, отражающее разочарование, боль и презрение.