Десять

Капитан опять заболел. Мучился диким жаром, его несколько дней лихорадило, и тому было две причины. Первая – его догадка. О русалках в Нетландии ходили одно время жутковатые мифы: будто это утопленницы, те, что по доброй воле выбирали прогулку по доске с камнем на шее, прибивались к острову, напитывались жизненными силами от местного волшебства и жили здесь, существуя благодаря магии, так же, как феи. Джеймс был склонен верить этим мифам, слишком уж тёмными существами являлись русалки, более того, всем было известно наверняка, что у русалок, как у всякой рыбы, души не водилось. То есть, с ними бессовестная Смерть тоже сыграла злую шутку: души высосала, а тела забирать не стала, и несчастные девушки, добровольно впустившие воду в лёгкие, обзаводились хвостами вместо ног, клыками вместо зубов, да плавниками вместо рук, и приплывали в Нетландию, чтобы влачить здесь хладнокровное подводное существование. То есть, все они были мёртвыми. Всех коснулось студёное дыхание Смерти. И это было очень похоже на правду. Но верить, что его дева (его дева, ЕГО ДЕВА!!!) тоже лично встречалась со Смертью, как он сам, Джеймс не хотел, не желал ей столь печальной участи. Его дева была… совсем как живая… Однако, лихорадило его в большей степени по второй причине. В тот день, когда треклятые сапоги из крокодиловой кожи, удушенные таким же ремнём, нашли свою гибель на дне озера, маленькое свидание у капитана с морской девой продолжилось поеданием ягод, монологом Джеймса о его странной жизни, о море, о пиратстве и о музыке. Слушая истории капитана, девица принялась рисовать на песке новые ноты, стала вспоминать какие-то мелодии (это укрепило Джеймса в горестной догадке о том, что русалочка была когда-то настоящей человеческой леди), начертила нотный стан, пират умолк, прилип к ней глазами… и, в общем, русалка, когда Джеймс, увлечённый разглядыванием хвоста, не отреагировал на какой-то её жест, положила ему на колени свой плавник: «можешь потрогать». И Джеймс, кретин, потрогал. Затаив дыхание, провёл рукой несколько невесомых линий, касаясь чудесного хвоста, как крылышка бабочки, погладил его, перевёл ладонь выше к изгибу, задержал. Это впечатление оказалось для него настолько сильным, что он до сих пор не мог прийти в себя, капитану потребовалось несколько дней, чтобы вернуть себе способность ходить прямо, а не как пьяному, и не путать руки. Как только он сумел, наконец, самостоятельно одеться и прикрутить крюк к гильзе для искалеченного запястья, Джеймс сразу отправился к озеру. – Прости меня ради всего святого, - взмолился он, вынося ожидающую его девицу из воды, – Прости… я такой дурак, такой дурак. Слишком впечатлительный. Сердце моё рвётся вон из груди. Я четыре дня лежал в лихорадке. Ты простишь меня, дева? Простишь? Да? Прости… умоляю..! Мы… мы сегодня поедим ещё ягод, да? А потом отправимся… - тут Джеймс понизил голос до шёпота, вымолвив слова «в твой грот» так, чтобы никто-никто, кроме русалки, не смог его услышать, – …и доплетём занавес? Да? И… я расскажу тебе ещё всяких историй… да? Если бы русалка могла над ним посмеяться, она бы посмеялась, она шутливо-заботливо погладила Джеймса по голове, пригрозила ему, как бы говоря: «мог бы постойче сносить впечатления», потом постучала ноготком по его подбородку и сунула в открывшийся рот несколько ежевик: «тебе надо есть получше, худой совсем стал». – Я буду стараться, - промямлил Джеймс. Пышные заросли ежевики заметно поредели. Драгоценный занавес был доплетён и повешен. «Ночуй тут», - русалка указала на сухую часть маленького грота, приметив, что капитан сильно измождён после болезни, – «здесь тепло, ты не простудишься в мокрой одежде, и твой жар заодно спадёт». Заночевать с ней. Милые боги. «Я тебя не боюсь», - добавил её открытый взгляд. – А я боюсь, что уже сплю. Или не боюсь. Только бы тогда не просыпаться. «Обязательно нужно просыпаться. И хорошо есть». Джеймсу чудилось, будто он дословно понимает её мысли, капитан ещё много ей отвечал, убеждённый, что всё приходится впопад, дева кивала ему, или мотала головой, или благословляла какой-нибудь эмоцией вроде чуть вздёрнутого хвостика брови, чуть дрогнувших ресниц, чуть приподнятого уголка рта. Несмотря на уверенность в том, что не сумеет уснуть под боком у морской леди, капитан всё же провалился в сон – был действительно измождённым и уставшим. Он проспал долго, дева смело оставляла его и ночью, и утром, и днём, и всякий раз к её возвращению Джеймс лежал всё в той же позе, спрятав крюк под ухо, а руку безнадёжно вытянув в сторону тихой воды. «Добрый», - подумала она про капитана, – «Не злой. Добрый – он. Милый – он. И несчастный – он». Мысли не задерживались у неё в голове надолго, хотя Джеймс, вне всякого сомнения, бередил в ледяной душе что-то очень уязвимое и чувствительное, это было больно, но этого, как будто, хотелось русалке, она радовалась визитам пиратского капитана, ощущала себя рядом с ним более безопасно, чем в одиночестве, с удовольствием вертела в памяти воспоминания о прошлых с ним встречах, хотела видеться ещё. Ясная её память хранила и другие детали: и горечь смерти, и каждую страшную предшествующую подробность, но никаких человеческих чувств русалке было больше не познать, иначе дева сошла бы с ума от боли и свела бы счёты с жизнью во второй раз. Поэтому такая незамысловатая и простая привязанность к Джеймсу нравилась ей и ни капли её не смущала. Девица даже укрывала Джеймса своим плавником, чтобы он не мёрз, хотела сохранить тепло его горячей крови (Джеймс в эти моменты просыпался, но глаз не открывал, лежал камнем и сдерживал постоянно подступающие к горлу слёзы). На берег у водопада капитан вынес деву после полудня, устроил её в тени под пальмой, а сам остался греться на солнце. – Спасибо, - сказал он ей, – Спасибо. Я знаю, ты сейчас пожмёшь плечами… милая, сказочная морская дева. Но я хочу, хочу, чтобы ты знала это: я тебе благодарен. Схожу ли я с ума, или, наоборот, исцеляюсь, видясь с тобой, мне неизвестно… но я… я счастлив. Я никогда в жизни не был счастлив. Ни до этого острова – иначе я бы не искал его в наваждении – ни, уж тем более, после. Всё, что я здесь знал, это гнев и ярость. Ярость была мне спутницей с утра до ночи. Гнев был мне соратником под лучами проклятого солнца. А в ночи… в ночи меня преследовали кошмары. Одно и то же изо дня в день, от луны к луне. Я страдал. Я пытался не оскотиниться и не превратиться в животное. Я сочинял. Я пел. Играл, как мог. Я бы подарил тебе все мои сонеты, все романсы, все этюды и каждый неровный стих. Тебе всё это ни к чему… Моя великая радость, что ты приняла драгоценности и позволила мне связать для тебя пару морских узлов из водорослей. Будь тебе это интересно, ты тоже могла бы свить любой узел – из меня, и я был бы на небесах, клянусь. Джеймс помолчал. Хотел выдержать пристальный русалочий взгляд и – не выдержал. – Ты… - обратился он к русалке очень тихо, – Ты… помнишь… себя? Я… прости мне моё любопытство… я… я мучаюсь. Я хочу знать… пожалуйста, дева… скажи… скажи мне, почему ты здесь? Как… как ты здесь очутилась… скажи… умоляю… я… я слышал мифы о… Не успев договорить фразу до конца, Джеймс похолодел и замолчал на полуслове: русалка ему кивнула. Простодушно кивнула, будто речь шла о температуре воды или о каких-нибудь новых драгоценных безделушках. Кивнула. А потом взялась рисовать. Сначала она схематично изобразила девушку, указала на неё, потом на начертила рядом дом, показала, что внутри есть люди. – Это ты и твоя семья, - озвучил Джеймс, сглотнув. Пошарив глазами вокруг себя, дева не нашла ничего подходящего, размахнулась, да и ударила по рисунку домика кулаком, что было мочи. Песок разлетелся в разные стороны, Джеймс вскрикнул от неожиданности. Осторожно глянул ей в безэмоциональные глаза. Предположил: – Несчастный случай? Катастрофа? Война? Дева утвердительно ему кивнула. Дальше она нарисовала рядом с выжившей девушкой вместо домика остров, а с другой стороны – корабль. Джеймса всего затрясло. – Ты искала в Нетландии спасения… - прошептал он, дрожа с головы до ног, а русалка уже изображала свою дальнейшую участь. Она нарисовала у корабля мужчину. Потом ещё одного. И ещё. И ещё. И ещё. И ещё. Очередь составила двадцать шесть человек, весь пиратский экипаж, не считая капитана. Весь пиратский экипаж. Даже Сми. Джеймса, пока она методично и равнодушно выводила на песке линеечку квадратиков с ножками, ручками и головами, швыряло то в рыдание, то в бешенство, он вскакивал, вопил, затем падал, хватался за голову, выдыхал: – Нет… нет… нет… - и снова вскакивал. Когда же все насильники были стёрты с песка лёгкой женской ручкой, а вместе с ними и остров, и корабль, изображающий девушку треугольничек остался в одиночестве. Русалочка смахнула круг, обозначающий голову, у его вершины, перенесла его в основание, а вместо головы нарисовала плавник. Получилась рыбка, плывущая ко дну. Рисунок был завершён волнообразной линией по верхнему краю.