Тишина.

      Сон не приходит. Хотя, нет. Скорее нет даже мыслей о том, чтобы лечь спать. Один только взгляд на примитивный спальник гонит Тав от костра. Ему нужно подумать. Ему не хватает роскоши, которую он так ценил еще до заражение треклятым паразитом: побыть наедине со своими мыслями. Да, он устал. Может обойдется и в этот раз? Может он не даст случайности оборвать свою жизнь? Совсем скоро бессонница начнет сказываться на его действиях, начнет влиять на исход стычек и поиски исцеления. Кажется, Хальсин уже догадывается, почему Тав берет себе столько бодрящих настоек в каждую вылазку. Он слишком мудр и проницателен. Тав правда старается. Ему хочется… Нет. Ему необходимо быть хорошим. Сколько компаньонов открыло ему душу? Сколько уголков себя они показали? Или хотя бы сделали вид, что доверили ему что-то личное. И была лишь одна вещь, что раздражала Тав больше, чем любые заковырки их несносных характеров: они начинают задавать вопросы. Он отклонил их вежливо в первый раз. Твердо во второй. Некоторые попытались покопаться в его голове без разрешения. В последний раз это привело к весьма напряженному скандалу. Тав не привык… бояться. Стыдиться. Всех этих глаз, уставившихся на него. Гейл и Джахейра уловили это первыми, призывая всех остыть, а его самого - опустить арбалет. Будь он немного глупее, немного уверенней в самом себе… Быть может он мог бы открыться им? Голову пожирает укоризна. У всех свои проблемы. Тав не готов обнажить свои. Они сплотились из-за его попыток поступать правильно. Тав из тех, кто жалеет. Тав из тех, кто спасает. Потому что иначе… иначе… а для чего он тогда выжил? Он не осмеливался сказать об этом даже гостю из своих снов. О том, что целый мир… ошибся. Хранитель ошибся. Иссохший ошибся. Соратники ошиблись. Тав… не герой. Он просто случайно выжил. Он не хотел этого. Не хотел встать на место того, кто твердой волей приведет их к концу. Возможно, даже счастливому. Тав правда старается. Все, что он может – это продолжать спектакль, начатый на Наутилоиде. Тогда панику и отчаяние перебил крик иноземки, вставшей пред ним с обнаженным мечом. Тогда в ее глазах он прочитал страх. Руки пробирает тряска. Зачем я им помог? Зачем подарил надежду, когда в его собственной голове царит разруха? Еще за время разборки между тифлингами и гоблинами Тав осознал жуткую истину. Он жив только потому, что откликается на любую просьбу. Пока кто-то под боком искренне верит, что он способен что-то изменить. Мерзкая, удушливая ложь, с каждым днем гремит в мозгу громче и громче. Она заглушает почти все рассуждения. Пока подбираешь слова, улавливаешь подробности тона и мимики, она звенит набатом: «Я могу помочь!» - Ложь. «Я беспокоюсь за тебя!» - Ложь…. «Мы справимся!» - ЛОЖЬ!!! Ему не нужна благодарность. Не нужна награда. Не нужны искренние чувства. Не нужны плотские утехи. Он не достоин их. Кому как ни самому Тав знать это?       Скидывая обувь, он заходит в воды притока Чионтар. Здесь, вдали от лагеря. От всех сопартийцев. Вдали от всего, что напоминает ему о собственной лжи. Здесь он может хотя бы попытаться упорядочить растущее давление в груди и горле. Если, конечно, белокурый кокетник не проложит маршрут своей охоты рядом с водой. Из-за этого бдительность приходится держать на страже. Однажды Тав уже уплыл в свои размышления, оторвавшись от реальности. Астарион не особо сдержан в плане сплетен. Многие знают, что Тав коротает здесь свои ночи, стоя по колено в воде и глядя куда-то за пределы Первого Плана. После той потасовки в лагере не многие рискнут побеспокоить его сейчас. Шипастый артефакт остался в сумке у костра. Наивная попытка уединения. Тав успел убедиться, что голос Хранителя возникает в голове независимо от местоположения Призмы. И что она в любом случае всегда будет где-то рядом. Это беспокоило Тав даже сильнее. Он помнит, как Хранитель призывал его успокоить бушующее напряжение в голове. И как Тав робко просил оставить его в покое. Вернуть ему уютный барьер между миром и собственными мыслями. Тав старается. Он рыщет в каждом закоулке, он сражается до последнего, он проникается всеми, кого угораздило купиться на его бумажный образ. Расходует любые ресурсы, выбивается из сил во имя недобровольной общей цели. Но он так устал. Устал быть героем, которым зваться не достоин. По воде пробегает мелкая рябь. Иногда из мглы беспокойства и страха выплывают ужасные вещи. О том, что в глубине души ему плевать. Плевать на их объединение. Плевать на страдающих. Плевать на убитых. Плевать на Абсолют. И гори синим пламенем весь этот мир со всей своей грязью, отчаянием и самим Тав. Неспешно переставляя ноги, он идет на встречу прохладной воде. В голове мелькают обрывки фраз и проблески взглядов. Даже если каждый из них просто использует Тав, ожидая возможности вспороть ему глотку за ненадобностью… Тав переживает за них. Он хочет помочь. Он пытается помогать. Эта двойственность вызывает в нем жгучий стыд. И полунемой вопрос: да кому это вообще нужно? Почему его просто не убьют? Сейчас их группа достаточно велика. Они ведь… и без Тав хорошо справятся. Дрожь из рук скользкой змеей уходит в ноги. Мыслей слишком много, а вода непроглядно темна. Закончить этот жалкий фарс. Бросить роль и сжечь занавес. Открыть им глаза. Он не справляется. Он всех обманул. Жалкий, ничтожный червяк. Грязный паразит. Чем он вообще отличается от личинки промеж извилин? Почему бы не выжечь себя всего вслед за ней? Это ведь… тоже способ? Вопрос тонет в пузырях. Крик отчаяния уходит в недвижную толщу воды. Легкие горят, когда Тав задирает голову над поверхностью. Всего на мгновение. Он выльет в Чионтар всю свою боль. Свой страх. Свой стыд. Он будет кричать громче своих мыслей, пока паразит бьется в голове. Даже эта тварь сражается за свою жизнь, а Тав больше не может. Он устал. Он слаб. Он жалок. Его бы стоило стереть из истории. Безвольное погружение на холодное илистое дно. Глухие отблески света на поверхности воды переплетаются со вспышками. Легкие такие тяжелые… Темнота столь липкая. Звуки… столь далеки… Тишина.

Соблазнительная тишина.

- Друид! – зов уходит в истерику на последних нотах. В палатках в тот же миг воцаряется оживление. В условиях чуткого сна лагерь встает на ноги за мгновения. Хватаются за оружие, распахивают пологи ночных лежбищ. В свете костра бледный кучерявый эльф дерганно тащит знакомое тело на встречу спешащему Хальсину. - Как долго? – Массивные руки прощупывают пульс, смахивая слипшиеся волосы. Теней у костра становится больше. - Не знаю. Минут десять-двадцать. – Астарион нервничает. Напускная игривость сменилась нетипичной серьезностью. - Вода? – символы целебной магии загораются в ночном воздухе, освещая недоумение на лицах собравшихся. – Шедоухарт! Зелье! Жрице не нужно уточнять, ей не впервой видеть утопленников. Со всей подвластной ей прыткостью она летит за нужной склянкой. - Выбил, много. Могла остаться, если не пошла в кровь. – Астарион опускается на колени рядом. Судорожно выдыхает. Его одежды мокрые насквозь. – Кажется, я сломал ему ребро. Ступор сменяется напряженным ожиданием. Хальсин не тот, кто будет пытаться впустую лечить мертвеца. Значит жизнь еще теплится в этом теле. Шедоухарт стоит наготове с открытым зельем, ожидая указаний. Наконец-то Тав распахивает глаза, оглашая лагерь булькающим кашлем. Друид осторожно переворачивает его на бок. Мужчину рвет пеной, струйки воды идут из носа, смешиваясь с кровью. Глаза закатываются. Дождавшись длительных перерывов между отхаркиваниями, Хальсин прислоняет склянку ко рту Тав. Медлит. - Тав! Залпом! Как только взгляд сфокусирован, а горло расслаблено, склянка запрокинута в гортань. Руки друида железной хваткой сжимают голову и флакон в челюсти. Шедоухарт наваливается всем весом, обездвижив бьющееся тело. Толпа выдыхает. Живой.       Звуки возвращаются в голову. Мутные искаженные линии лениво останавливают свой танец. Постепенно опознается шум крови в висках. Вой урагана становится вдохом и выходом. Тело оповещает мелкой тряской свое положение в пространстве. Гул голосов стал ближе. Он узнает их. И чего так расшумелись… ночь же была тихой. Огромное пятно, закрывшее собой весь мир становится знакомым. Кажется, он уже видел что-то подобное раньше. Голоса стали тверже, резче. Тьма и свет. Тав определенно только-что моргнул. Стало лучше. Пятно скачками сложилось в картину. Два желтых цветка напротив его лица словно светятся в серости окружения. Тав совершенно точно сидит. Ну, или лежит одновременно и спиной и подогнутыми затекшими ногами. Цветки еще раз исчезают из виду, чтобы обернуться лицом Лаэзель. Недвижимая, словно пестрое изваяние, она пристально смотрит в глаза Тав. Она так спокойна. - А… - горло еле пропускает звук через сдавленные стенки. Лицо гитьянки резко меняется, морщины прорезают лоб, пересекаясь с уголками сщуренных глаз. Тав не совсем понял, что произошло и почему мир внезапно ударился о его лицо. Щека опознала знакомое чувство боли. - Лаэзель! – сердитый окрик откуда-то издали. Гул голосов утих. - О чем ты думал, шка’кет? – ооо, Тав знает этот тон. Она не в духе. - Раз так хочешь его убить, может не стоило нам вообще его с того света выковыривать? – сапоги сменились руками. Шедоу усадила его обратно. Лаэзель даже не сменила позу. - Кто говорил, что в одиночку покидать лагерь нельзя? К’чахи! Живо отвечай, кто застал тебя врасплох! Застал? Кто? Что за чушь?.. Опять Хранитель что-то двусмысленное выкинул? Руки наконец-то поднялись к саднящему лицу. А, он укутан в шкуровое одеяло. Вот почему двигаться так тяжело. - Я… тоже рад тебя видеть, Лаэзель. – голос отдает хрипом, бронхи словно обьяты пламенем Аверно. – Что… что произошло? Меня… - фраза прерывана сиплым кашлем. - … словно дьявол перемолол. - Ну, это тебя стоит спросить, дорогуша! – вальяжной походкой Астарион приблизился и встал над девушками. Голос отчетливо пропитан язвительностью. – Уж точно не я должен был выяснять, почему наш обаяшка-Тав плавает в реке к верху задницей. - … какой реке? – интеллект у Тав еще не включился. Пока он застыл в прострации, Лаэзель бесцеремонно влезла в его голову псионикой зараженных, попутно ругаясь на гитском. Разочарованно фыркнув, она поднялась на ноги и удалилась, коротко прошипев что-то остальным. Пока все собравшиеся разбрелись по лагерю, рядом с Тав остались лишь Шедоухарт, Астарион и Хальсин. - Как ты себя чувствуешь, паренек? – друид горой опустился на корточки. – Знаешь, как ты всех напугал? Найди тебя Астарион минутой позже, никто ничего не смог бы сделать. Тебе очень повезло, что воды не забрали твою жизнь! - Да… Тав очень повезло, что я был рядом. – ох уж эта театральная манера. Конечно, никак нельзя умалять заслуг Астариона. Тав ухмыльнулся. - Я не очень хорошо помню. Кажется, я пошел освежиться… и вот уже со мной здоровается Лаэзель. – зная ее силу удара, стоило бы поблагодарить гитьянки за снисхождение до обычной пощечины. – Я… Не могу вспомнить, как оказался под водой. - Лаэзель говорит, что в твоей дурной голове пусто, как в ведре. Она бестактна, но хотелось бы остеречься от подобных ночных сюрпризов! – жрица нахмурила брови. - Было бы за что извиняться! Я, может быть, тоже не восторге, если в мою голову врывается голос и приказывает срочно вытаскивать тебя Черт! Знает! Откуда! – Астарион потягивается. – Считаю, что за спасение твоей очаровательной тушки я заслужил отдых сегодня. Разведка обойдется денек без моего острого ума и талантливых рук! Астарион и Шедоухарт уходят к своим палаткам. Теперь они остались с Хальсином вдвоем. Оба разглядывали оживающий лагерь, прислонившись спинами к дереву. Рассвет уже вовсю распустил согревающие лучи по земле, знаменуя начало очередного цикла. - Я понимаю. – внезапно нарушает молчание Хальсин. – Свались на меня в твои годы такой переполох, я бы тоже чувствовал себя не в своем гнезде. Тав не перебивает. Мысли крайне лениво текут по стенкам черепа. Он четко осознает, что пытался сделать. Хальсин же продолжает свою размеренную речь: - Юность - пора свершений, расцвета сил. Природа изменчива, но в этом она всегда постоянна. И не стоит забывать, что даже неуемное буйство цветения имеет свои пределы. Не стоит загонять себя до истощения, Тав. Ты не обязан нести этот груз в одиночку. Ох, Хальсин-Хальсин… Даже не понимая всей прискорбности сложившейся ситуации, ты все равно находишь слова ободрения. Ты и впрямь жизнелюбивый друид. - Я… заметил, что со сном у тебя не ладится уже давно. Удивительно, как ты продержался так долго. Не стоило оставлять тебя одного в таком состоянии, но я не хотел… гхм… вмешиваться в твое личное пространство. Может тебя утомили наши союзники, но знаешь? Они переживали. Даже те, кто старается не показывать виду. Мои силы целителя очень чутки к таким настроениям. Все хотели, чтобы ты выжил, даже девочка-гитьянки. Диву даюсь, как ты смог сплотить столь разношерстную компанию. – Хальсин поднимается на ноги, шумно вдыхая свежесть утреннего леса полной грудью. Могучий и полный сил, как раскидистый дуб. – Пойду займусь травами. Тав. Отдохни сегодня в лагере. Твое рвение похвально, но не забывай. Ты не один. Тав остается сидеть под деревом. Время от времени кто-то из лагеря подходил его проведать. Собрался отряд для выхода на территории, он проводил их уставшим взглядом. Гейл принес похлебку, даже предложил помощь. Тав поблагодарил волшебника, хоть к еде притрагиваться и не спешил. Голос Хранителя не стал для него неожиданностью. - Мне нечего добавить к словам Друида. Ты и сам уже должен понимать. - Должно быть ты разочарован… - Тав слабо ухмыльнулся. – Похоже, я не тот, на кого ты можешь положиться. Какое-то время Хранитель молчит. Тав даже не может предположить, связался ли гость из снов с кем-то более подходящим для замены или просто не хочет тратить слова на него. Тав прикрывает глаза, уже слыша завихрения магии призмы. - Я не виню тебя в произошедшем. В столь темные времена надломиться может что и кто угодно. Я вижу в тебе все тот же потенциал, что и ранее. Ты обесцениваешь себя, хотя уже добился многого. Не мне тебя осуждать. Могу лишь посоветовать прислушаться к Хальсину. – Хранитель сосредоточенно смотрит вдаль потустороннего пространства, медленно поворачиваясь к Тав. – В тебе есть сила. И ты можешь управлять ею. - Если они узнают, что я поступил как трус, я не смогу продолжить твою миссию. - Я скрыл от них твои метания. – отсветы окружающих всполохов пробегают по золотым доспехам Хранителя, искрясь на затейливом орнаменте. – Но не потому, что они преступны. Я сделал это, чтобы ты смог успокоиться. Я не могу изгнать темные мысли из твоей головы. Лишь ты сам. Тав открывает глаза, уронив взгляд на покоящийся в руках артефакт. Лагерь наполнен звуками. Рутинными разговорами, пением птичек, стрекотом насекомых. Мир полон шума. Непрерывного и всеобъемлющего. В этот момент Тав понимает, что в голове сейчас тишина.