С садистом переговоры не ведут

      Какой холодный, какой надменный взгляд. Фредерик, неужто он? Саша не помнит его таким, видимо, изменения в характере так глубинно проникли, оплетя душу корнями, что вырвались наружу через привычки, движения, манеру стоять и говорить. Совсем другой, возмужал и выглядит опасным. Как подойти? Как спросить? Какие слова подобрать, чтобы найти общий язык, ведь наверняка они давно не понимают друг друга даже заочно. Сашу пробирает мелкая дрожь. Нельзя показаться слабым. Да и отступать — уже не вариант, никогда не было им. — Фред? Не реагирует. — Отпусти её, Фред. Молчание. Задумчивый взор упирается перед собой. Когда Саша размышляет, разве он выглядит так же? Те же умные глаза, сжатые губы, всё равно не складывающиеся в линию, острые скулы. Парни становятся одинаковыми, как две капли воды, но один кипит изнутри, а агрессия второго вырывается наружу. — Отпусти Дашу! — Саша порывается встряхнуть брата за лацканы костюма, но тот одним сдержанным движением отстраняет его. — Только при одном условии. Саша вопросительно вскидывает брови. Что может попросить брат? Приказать? Ультиматумы уместны, но решительность пугает. Да, у Фредди всё было продумано заранее, в этом можно не сомневаться. Убийство — слишком банальная месть тому, кто уделял так мало внимания, кто остался в позади, хотя был так нужен. Всегда всё сам, «бедняга Фредди», и ни капли участия со стороны. Ему нужна любовь, ему когда-то нужна была ласка, но теперь весь гнев преобразовал это желание: и только насилием можно получить упущенное. Унизить, оскорбить. Что хуже для брата-близнеца, чем второе Я, которое становится материальным и мстит за промахи? Мстит физически, безжалостно, обращаясь, как с последним опущенным на Земле.       Но и сам Фредди знает, что сделает больно себе таким обращением. За ночью ночь он рыдал, и так закалялась сталь его сердца. На трупах ушедших людей построено его показное душевное равновесие. В холоде и сырости воспитан характер, проложен путь к личному успеху. Это не то, что он хотел от себя, и не то, что вообще ждал от жизни.       — Ты её получишь. Если будешь умолять меня, — Фредди сверкает глазами, безразлично ухмыляется. Он знает, что в Саше есть это упрямство, общее на двоих. — Если ты встанешь на колени и будешь плакать, как плакал я. Ты… — Фредди подавляет излишнюю эмоциональность, но голос начинает дрожать, тембр изменяется, становясь по-ребячески визгливым, обиженным, но при этом таким отчаянным, что Сашу как пронзает мечами изнутри, — ты должен почувствовать это. Себя пустым, использованным.       Саше кажется, что это говорит он сам. Та часть его, которая запрятана глубоко внутрь. Разлука не оставила его равнодушным, и он вменял себе в вину многое из того, что не сумел дать брату. Но теперь Фред другой, и разве не важнее просто получить то, зачем пришёл? Если для этого надо признать поражение, сыграть или оголить душу — пусть. Саша осторожно подходит и встаёт на колени. Ближе к земле, ниже в самоощущении, и эта поза проигравшего заранее только воспаляет уставший от бесплотной борьбы мозг. Нервы и так были долгое время на пределе, а теперь эмоции, которые никогда не получалось проконтролировать — а это умение было единственным, что отличало близнецов — вырываются наконец наружу. Слёзы щиплют глаза, но Саша не отводит взгляд, направленный вверх. — Пожалуйста… — проговаривает он, тянется к брату, но грубая рука отталкивает от себя, словно даже боязливо, и всё, что остаётся, это схватиться за ногу, прижаться. Фредди нетерпеливо втягивает носом воздух. Он уже не мальчик. Он успел про себя всё понять за время, проведённое в одиночестве, когда другие строили отношения и нежились в объятиях. Концентрированная злость из-за какой-то ошибки в мозгу стала желанием. Возбуждает боль, слёзы, жалобные крики, выражение мольбы на лице. Это всё так ненавистно, неестественно, что нельзя не тянуться к вожделенному плоду. Кто-то приходит дрочить на могилы, но это уже слишком — достаточно только заставить страдать, и по животу к паху ползёт тёплая волна. Она ширится, когда Саша обхватывает ладонями ляшки. — Знаешь, что я сделаю? — Фред резко ставит ногу на колено Саши, впиваясь острым каблуком, чтобы прервать эту трогательную сцену, — Я раздавлю тебя. Так, как ты раздавил всю мою верю в людей. Саша замирает. Ему больно даже больше морально. Как тяжело видеть брата таким! И не мочь сказать «нет» издевательствам, потому что терпением юноша спасает самого дорогого человека, который у него есть. — Фредди… Ну… Я понимаю, что тебе больно. Я чувствую то же самое. Давай я обниму тебя, — Саша делает попытку подняться. Несмотря на всё, разве не виноват? Разве не обязан утешить несчастного брата? Однако Фредерик в этом не нуждается. Смех разрезает пространство пустой комнаты, отражаясь от стен глухим эхом. — Раньше надо было думать, — он хватает Сашу за горло, сжимает так крепко, что тот хрипит, думая, что Фред себя не контролирует. В глазах темнеет. «Ведь может и задушить. Он этого хочет?» Когда крепкая рука отпускает, Саша, бледен, опирается на пол, кашляет. Только сейчас стало ясно, что ни о каком договоре не может идти и речи. Фредерик — чонутый псих, и Дашу надо спасать другим способом, но сейчас отсюда… Вдруг Саша чувствует, как в его спину сверху упирается что-то тонкое, твёрдое. Первая мысль — пистолет, вторая — трость. Да, Фред пригвождает Сашу к полу, крутит ножку трости, как пронзая кожу, чтобы добраться до рёбер. Прямо перед глазами — лакированные чёрные туфли, они блестят под холодным светом и, кажется, даже силуэтом отражают Сашино лицо. — Облизывай. — Что… — Мне повторить? Учти, одна минута, и ты больше ни-ко-гда не увидишь свою дрожайшую жену. Фредерик раз стучит мысом об пол, и когда Саша-таки решается коснуться языком гладкой поверхности, улыбается злобно и нервно. Саша — над пропастью, где с одной стороны истерика, с другой тотальная заморозка. И глупый мозг выбирает пережить это насилие. Тысячелетия эволюции ради того, чтобы терпеть унижения, не сдерживать слёзы и чувствовать ватную слабость в коленях, которая точно не даст встать и уйти.       — Ну же, что ты плачешь, — наклоняется к нему Фред и треплет за щёку, как ребёнка. Гладит латексом перчатки, ведёт пальцем по губам, но не поцелуев ему нужно. Эти губы так манят всегда в отражении зеркала, они совсем такие же, но из плоти и крови, а не плоское изображение. И если ударить… Но нет, нет, Фредди хочет этот рот нежным и без крови. Лаборатория должна быть чиста, и тела тоже.

***

      Фредди любит себя. Ненавидит, но любит, потому что он всегда делает всё самым выверенным методом, достигает лучшего результата, он красив от природы и изящен в одежде. И эта идеальность, белизна доводит до тошноты, а отвращение порождает странную жажду большего. Почему другие без зазрения совести живут, как идиоты? Ошибки всегда сходят с рук, но что если Фредди сам может разрушить чью-то жизнь, которая кажется простой и крепкой? В этих зеленоватых глазах, что смотрят с мольбой и страхом, вопрос: «Зачем? Зачем ты это делаешь?» — Ты знаешь, — Фредерик легонько хлопает Сашу по щеке и отходит на пару шагов, аккуратно вешает пиджак на спинку стула, расстёгивает верхние пуговицы рубашки и манжеты на рукавах с поразительной скрупулёзностью, — если спросить кого-то, хотел бы он безграничной власти, то этот человек, скорее всего, ответит «Нет», но если спросить, хотел бы он быть, к примеру, вампиром, а это значит и вечная жизнь, и знания, и статус, и богатство, и позволение… убивать, — Фред облизывается, вглядываясь в Сашины глаза, — то он согласится, без раздумий. Понимаешь, братец?       Саша, сжимая ладони в кулаки на коленях, сглатывает, но особо нечего, во рту пересохло. — Что, водички? Хочется ответить, но он только кивает. Никак не получается понять ни настроение, ни замыслы. Фредди то делает больно, то заботится. Так откармливают, холят и лелеют овцу на заклание. Холодная вода приводит в чувство, и Саша порывается встать и молча уйти, оставив этого психа. Только шаг за порог, и начнётся истерика, остаётся один метр, но этого Фредди не допустит. Он хватает Сашу за воротник и вжимает в стену. — Я к тебе по-хорошему, а ты бежать… Значит, не надо было? Саша кипит. «Просто дай мне уйти!» — и с этой мыслью он, держа зрительный контакт, заезжает кулаком в живот Фредди. Тот не отпускает, хоть и сгибается. Только лицо перекашивает злоба. — Ещё хоть движение, — он резко давит на плечо, и Саша, не удержавшись, снова падает на колени, — и мне придётся взять тебя силой. — А сейчас что, не силой?! — орёт парень снизу, пытаясь сдвинуться хотя бы на миллиметр в сторону выхода, но Фредерик преграждает дорогу обоими ногами по бокам, Саша в слабой позиции, любое нападение поведёт за собой удар головой о стену, в лучшем случае — ушиб и потеря сознания, в худшем — сотрясение или смерть. От Фредди словно исходит чёрное пламя. Одной рукой он сжимает Сашины волосы, — густые и гладкие, такие были с самого детства, — другой быстро расправляется с ширинкой, за соскользнувшими до колен брюками спускает бельё, освобождая вставший член. Самое время. — Давай. Бери, — тыкается он в сжатые губы и только распаляясь от того, как Саша жмурится, но всё равно снова плачет, — И Даша твоя. Или, как только закроется дверь, ты её больше не увидишь никогда. Открой ротик. Он у тебя красивый. Как и ты сам. Вот молодец…       Фредди дышит часто, глубоко, ему только кончить — и этот предатель полетит в мусорку, как использованный гандон, за одно избавив от обузы в виде пленницы, которая служила лишь приманкой. Фред не прикрывает веки, он наслаждается видом заплаканных глаз и ловит каждый звук: Саша сначала мычит, потом давится, но боится дёрнуться, хотя самым верным было бы укусить. На затылке чужая рука, свернёт шею — и не дрогнет. Фред не заботится ни о чём, кроме подкармливания своих монстров. Быстрее, жёстче, как будто Саша игрушка. Да, игрушка, вроде Щелкунчика, с таким же широко открытым ртом. «Пусть задохнётся к чертям,» — думает Фредерик и прижимает к себе, толкаясь на пару секунд в самую глотку, чтобы кончить.

***

      Саша, задыхаясь и кашляя, остаётся лежать на холодном полу. Почему он позволил это сделать? Почему Фредди, его дорогой, хоть и далёкий Фредди, вырос таким извергом? Кто в этом виноват? Тем временем Фредерик приводит себя в порядок, одевается, невозмутимо поправляет причёску лаком перед зеркалом. Среди каштановых зализанных волос мелькает седина — слишком много, чтобы не заметить. — Вставай, герой, — он подходит к Саше и шевелит его ногой, — Мне нужно пять минут, чтобы отключить приборы и деактивировать программу. Вряд ли Даша захочет тебя видеть таким.