Тарелка фруктов

Достоевский никогда не нуждался в чьей-то заботе, вполне мог и сам по себе выжить. Пускай он засиживался до самого утра за компьютером, ходил в душ дай Бог раз в три дня, а порой вообще забывал принять пищу. Вся его жизнь была наполнена вредными привычками вперемешку с анемией и одному лишь Богу было известно, как он ещё не помер прямо за своим рабочим столом, где нередко засыпал. Это как-то происходило само собой – сначала он опирал подбородок на руку, пытаясь справиться с накатывающей сонливостью. Затем, он менял позу и пытался откинуться в кресло с высокой и мягкой спинкой, попеременно зевая и протирая уставшие, напряжённые глаза. А последней, каким-то образом, была поза того, что его руки были сложены на столе, а его голова уже лежала на руках. И он погружался в сон перед ярко горящим экраном своего компьютера. Потом у Фёдора появился слуга – Иван Гончаров, вечно счастливый и бесконечно преданный, в любой момент готовый исполнять абсолютно любую прихоть своего глубоко обожаемого хозяина. Однако единственная так называемая прихоть Достоевского была чайником свежего чая каждые два часа, каждый раз с другим вкусом, ничего другого он больше не желал. Грустно было только то, что в его фирменном наборе было лишь тридцать вкусов излюбленного напитка. По этой причине изредка был требован к подаче кофейник с крепким чёрным кофе и сиропами. Несмотря на вечные искренние попытки Гончарова позаботиться о Фёдоре – принести еды или напомнить о душе, сне или просто отдыхе для глаз от яркого экрана устройства, получал он лишь холодный взгляд аметистовых глаз и изредка нагоняи, но никогда не унывал, да не мог он уже, после той злополучной операции, что лишила Ивана собственной воли и сделала личной игрушкой Достоевского. Впрочем, он уже был явно не против этого и был верным псом, с радостью готовый прислуживать. Когда Фёдор пытался уснуть, то его глаза, перенапряжённые светом от монитора, закатывались вверх под сомкнутыми веками сами собой, и это до жути раздражало, отбивая любое желание принимать попытки сна. А потому, он просто поднимался с кровати и вновь возвращался к работе, засыпая уже через пару часов, только в уже привычной позе, отключаясь прямо за деревянным столом среди хаоса бумаг, посуды и засохших чайных пятен. Вот и сейчас он как обычно быстро печатал пальцами по клавиатуре, наслаждаясь приятным щёлканьем клавиш. Окна были как всегда занавешены плотными занавесками цвета тёмного дуба, а единственным источником света в небольшой комнате были лишь монитор компьютера и гирлянда, которая осталась висеть на занавесках с ещё с Нового года, несмотря на то, что на дворе уже конец весны. Фёдору же убирать или выключать её было лень, ибо "Николай повесил её, Николай пусть и снимает, если ему надо будет". Из сосредоточенных мыслей же его вывел тихий звон какой-то посуды. Отведя взгляд от экрана своего компьютера, он увидел на столе небольшую тарелку с фруктами. Очищенные яблоки и груши, порезанные на дольки, бананы колечками и даже мандарины, уже без кожурок. И пара сухих салфеток. Фёдор с подозрением осмотрелся вокруг, хоть и знал, что здесь только он. Дверь не открывалась, а следовательно это не Иван. Хотя, кто знает, может Достоевский был настолько глубоко в своих собственных мыслях, что и не заметил прихода и ухода своего слуги, в целом как обычно. По своему обыкновению, он лишь закатил глаза и продолжил усердно печатать что-то на клавиатуре. Однако и сам не заметил того, что тарелка волшебным образом была опустошена всего где-то за пятнадцать минут. Осознал Фёдор это лишь в момент, когда рука в очередной раз сама собой потянулась к сладким фруктам, однако, к величайшему сожалению, не нашла ничего, кроме пустоты и липкого сладкого сока. Он не придал этому большого значения, лишь радушно отодвинул опустевшую тарелку от себя, а затем просто пальцы и клавиатуру от фруктового сока салфетками. Но на следующий день эта история повторилась. На этот раз на белой тарелке были аккуратно выложены апельсиновые полукольца, вновь яблочные и грушевые дольки, а ещё несколько небольших абрикосов, любезно кем-то разделённых на половинки и уже без косточек. А потом опять и опять, каждый раз было что-то новое - помело, киви, ананас, грейпфрут и даже манго... Откуда только находятся столь экзотические лакомства? Так или иначе, это всё продолжалось каждодневно целую неделю подряд, хоть и Фёдор давно уже понял кто приносил ему всё это время фрукты. Так-то он ещё в первый день вычислил данную персону. Впрочем, было довольно несложно догадаться кто это был, учитывая обстоятельства. Однако он всегда появлялся так неожиданно, что Достоевскому всё никак не удавалось буквально поймать его за руку, ибо не было временной последовательности, по которой можно было бы высчитать следующий визит своего любезного "кормильца". Порой тарелка фруктов оказывалась на столе уже ранним утром, прямо перед самым пробуждением Фёдора, а порой ближе к вечеру или вообще посреди дня, пока Достоевский витает в облаках. Надо было что-то с этим делать. А потому, в один из дней, Фёдор был крайне насторожен, лишь создавал видимость того, что как обычно погружён в работу и в собственные мысли, но при первой же возможности схватил виновника за руку, тянущуюся из портала, и резко потянул на себя, вытягивая оттуда Николая целиком, заставляя того "по чистой случайности" потерять равновесие и с грохотом, перемешанным с пронзительным визгом, рухнуть прямо на пол. Ну, хоть на мягкий ковёр. — Ах, Фёдор, ну зачем же так грубо?! – Гоголь, по всей видимости, не был ни капли огорчён своим падением – наоборот, он улыбался широко и привычно громко смеялся, почти катаясь по полу. Отчего же - неизвестно, мало ли что в голове у него творится. — Чего ты добиваешься? Ответь мне пожалуйста, – Фёдор скрещивает руки на груди, крутанувшись на стуле и закинув ногу на ногу с важным видом. — Четыреста грамм фруктов в день снижают риск сердечно-сосудистых заболеваний на целых двадцать процентов! Для тебя это в особенности полезно! Николай так по-детски машет руками, пока рассказывает, усевшись на ковре с довольной лыбой. Да, это правда, у Достоевского анемия с раннего детства. А яблоки, к примеру, содержат железо, которого так не хватает в крови человеку с анемией. От этого Фёдор лишь слегка ухмыляется, но не более. Он решает просто отстать от Николая (и почти мечтает, что Коля тоже отстанет от него) и продолжить работу. Однако не всё так просто... Николай тут же поднимается на ноги, как видит, что Достоевский собирается продолжить печатать, а затем резко разворачивает кресло к себе. — Слушай, а ты знал, что каждому человеку нужно не менее четырёх объятий в день, чтобы выжить! Мир просто невероятен и полон интересных фактов! – с великим энтузиазмом говорит Коля, практически набрасываясь на Фёдора с объятиями и едва не переворачивая его вместе с этим чертовым креслом. Достоевский уже давно выучил, что чтобы Николай отстал, его нужно обнять в ответ и тогда он убежит куда-нибудь, довольно визжа оттого, что получил желанную дозу эндорфинов. Однако они сидят так уже несколько минут, а Гоголь всё также утыкается в шею Фёдору, по всей видимости даже не думая о том, чтобы отлипнуть. Ну, хотя бы сейчас делает он это молча, а не как обычно нашёптывая на ухо всякие некультурные анекдоты про Штирлица и клоунов. Да, вот такой вот уж его... Парень? Друг с привилегиями? Они так толком и не решили, что у них за отношения, что-то между "тварь, я тебя убью" и "о господи, я так люблю тебя". Всё сложно, в общем. Проходят ещё невыносимо долгие четыре минуты и пятьдесят шесть секунд. Да, Фёдор посчитал. Николай наконец-то подаётся назад, но вместо того, чтобы просто отпустить Достоевского, поднимает его на руки, бесстыдно подхватив прямо под бёдра и даже слегка сжимая. Фёдору тут же пришлось неосознанно обернуть руки вокруг Колиной шеи, чтобы не свалиться на пол к чертям собачьим, да и не отбить себе ничего. Затем Николай несёт его на кровать, которая уже третий день подряд была идеально заправлена серым покрывалом и совершенно нетронута. Ну что же, Ваня, придётся тебе всё заново потом заправлять. А Николай только и рад насолить Гончарову, а потому вытряхивает подушку из наволочки прямо на пол, вырывает аккуратно заправленную простыню и сбравывает одеяло на пол. А Фёдор просто ухмыляется, наблюдая за столь ребяческим поведением Коли. Какой же он... Дурачок. — Федь, а давай целоваться, говорят для нервов полезно! – наконец-то закончив безобразничать, Николай подминает Достоевского под собой, улыбаясь так раздражающе самодовольно и заставляя Фёдора лишь отвести взгляд со вздохом. В следующую же секунду мягкие Колины губы накрыли обветренные Федины. А говорили ему, используй гигиеничку, тогда губы будут нежные и мягкие, а ещё трескаться не будут и жизнь наладится! Но сейчас это явно было не главным, пока они сливаются жарком поцелуе. Кстати говоря, гигиеническая помада Николая на вкус была клубничной, но это так, для справки. И хотелось просто сожрать его целиком, вместе с этой помадой, которая была как сладкий сироп к кофе с молоком. С Николаем хочется целоваться до потери сознания и до опасной нехватки кислорода. Они медленно отстраняются, чтобы отдышаться, глубоко вдохнуть вновь, а затем снова наброситься друг на друга, словно голодные звери. — Слушай, а ты знал, что одна минута страстного поцелуя сжигает целых двадцать килокалорий? – заявляет Гоголь, важно подняв указательный палец вверх, но тут же хихикает, проведя в голове параллель со смайликом ботаника. Однако Фёдор не понял очередную причину Николаевского смеха, а потому лишь спросил: — Ты весь интернет выучил и теперь решил меня терроризировать своими статистиками? — Может да. А может и нет. Фёдор лишь тихонько усмехается, лениво прикрыв глаза и устало вздохнув. Он устраивается поудобнее, укладывая голову Николаю на грудь и чувствуя, как чужая родная рука обвивается вокруг его талии, а вторая медленно поглаживает спину. Достоевский почти засыпает в этой сладостной неге, как вдруг вновь слышит голос Гоголя, заставляющий мгновенно раскрыть глаза и поднять взгляд: — Федь, ты заснул? А ты знал, что... — Нет, не знал, – Фёдор театрально закатывает глаза, — Что на этот раз? — Летом люди целуются в три раза чаще, чем в другое время года! — Как познавательно.