am i happy? (я счастлив?)

It's not what I'm used to, just wanna try you on. Это не то, к чему я привык, просто хочу примерить тебя.

I'm curious for you, caught my attention. Мне любопытно, что ты привлек мое внимание.

      Ночь. Как же прекрасно это время.       Огромный, такой близкий и вместе с тем не достигаемый солнечный шар уже скрылся за завесой черноты, спрятался от людских глаз, словно уступив место своему собрату, и весь мир окутала тьма, скользкая и ядовитая, с особой жаждой пожирающая тебя изнутри.       Странно, но касания морозной ночи отнюдь не были противны Сириусу. Наоборот, он будто наслаждался легким дуновением ветра, блуждающего по длинной угольной шевелюре и ласкающего каждый прямой или слегка кудрявый локон; ловил изгибы деревьев, шелест ещё зелёных листьев, напоминающий шепот в коридорах Хогвартса; чувствовал, как слегка мокрая трава щекочет щеки, а сдавленная телом мантия впитывает влагу.       Под покровом умиротворения все казалось до жути бессмысленным. Перепалки с друзьями терялись среди пыльных коридоров воспоминании, возможные наказания учителей за одиночный разгул в позднее время казались пустяком, ухаживания за девушками не привносили в жизнь адреналина, а некогда яркий свет, исходящий от школы, вдруг показался Сириусу тусклым и блеклым. Удивительная эта вещь — ночь.       — Сириус, магл тебя раздери!       Поначалу знакомый раздраженный голос показался ему не более чем галлюцинацией, пока усыпанное звёздами полотно не закрыла чужая светлая макушка.       — Какого черта именно я должен был тебя искать? — нависшее над ним лицо насупилось, одной рукой Джеймс придерживал скатывающиеся с переносицы очки. — Да я лишился свидания с моей прелестной Эванс. И все почему? Потому что наш дорогой бродяга не соизволил уведомить нас о том, куда он собирается уходить, и меня отправили на его поиски. Хотели прогнать Питера, но он уснул.       Злым Джеймса он видел редко. Настолько приелся образ вечно улыбчивого и хитроумного юнца, охотящегося за одной конкретной рыжей бестией, что его минутная тирада будто вырвала Сириуса из лап ночи и выбросила на берег, заодно обдав ушатом ледяной воды. Только сейчас он в полной мере ощутил, как неприятно одежда прилипла к коже, буквально превратившись в единую защитную оболочку. Мокро, холодно, пробирало до костей, прямо как лившиеся из Джеймса ругательства.       — Извини, — пробормотал он и встал с земли. Конечности затекли так, что неосторожные наклоны в сторону грозили переломом.       Джеймс вздохнул. Не столько раздраженно, сколько устало и сочувственно.       В последнее время он стал слишком часто замечать, что старый добрый друг, прослывший легкомысленным завоевателем женских сердец, в совершенно непредвиденные моменты теряет связь с реальным миром и будто душой улетает в одному ему известные дебри беспорядочных мыслей, пока тело продолжает выполнять действия по устоявшемуся шаблону: вот он сидит за столом, с особой элегантностью разрезая ростбиф, и не слышит, как Питер пытается поведать ему о скором походе в Хогсмид. И случаи эти не единичны.       Прокрутив в голове сцены, Поттер решил попытать удачу:       — Ты в порядке?       Сириус стряхнул пыль с белой рубашки, поправил убежавший в бок галстук и нацепив на лицо самую добродушную улыбку из всех имеющихся в запасе, похлопал Джеймса по плечу.       — Лучше не бывает, Сохатый.       Блэк не был настолько наивным, чтобы надеяться, что Поттер ему поверит. Он слишком хорошо его знал, за годы дружбы изучил как облупленного, различил сквозь множество масок и обличии его истинную натуру, которую он сам тщетно пытался скрыть.       — Тогда, — намеренная пауза, — Идем в комнату?       — Да.       Сириус старался идти прямо, чуть ли не дыша в спину Джеймсу, но голова своевольно поворачивалась назад, туда, где блестели остатки звезд, еще не исчезнувшие в клубах серой дымки. В какой-то момент ему даже почудилось, что одна из сверкающих точек пересекла небо и растворилась в воздухе, отчего в душе зажегся огонек детской радости.       Интересно, счастливы ли звезды?       Счастлив ли он сам?       Он усмехнулся собственным мыслям, осознав их сумбурность.       — Что тебя рассмешило? — наконец голос Джеймса стал более расслабленным и даже вновь заискрил нотками родного задорства. Они почти настигли массивных ворот школы — места, где сотни жизней сталкивались и кружились в танце, переплетаясь в общую многовековую историю.       — Сохатый, ты счастлив?       — Не вовремя ты как-то начал эту тему. Вот спроси ты утром, когда я ел нежнейшее мясо и ловил искрометные взгляды Эванс, я бы ответил, что да.       — Думаю, если бы взглядом можно было убивать, ты стал бы её первой жертвой, — не удержался от подкола Сириус. Кажется, сознание начало ненадолго проясняться.       Джеймс замедлился и почти перешел на шепот.       — Мне понравилась только часть, что я был бы у неё первым, — он обнажил ряд белоснежных зубов. — К чему разговор, бродяга?       — Любопытство. И ничего больше, — отмахнулся он, заправив за ухо непослушные пряди волос, по цвету ничем не отличающиеся от мрачности этой ночи.       — Не забудь напомнить мне, что наш разговор не окончен. А пока надо поспешить, любовь не терпит промедлений!       И ворота за их спинами закрылись, а звезды окончательно потерялись из виду.

***

      — Сириус, ты меня слышишь?       Сквозь шум и гам Блэк наконец различил человеческий голос. Он принадлежал кроткой миловидной девушке из Хаффлпаффа с волосами цвета сливочного масла, которые она всегда собирала в небрежный пучок. Девушка часто хихикала, причем иногда это было совсем не по делу, но её это, кажется, волновало в последнюю очередь. Вполне возможно, что она считала смех своим главным оружием, а себя наихитрейшей злодейкой, дурманящей всех парней при помощи, грубо говоря, «хи-хи» да «ха-ха». Эдакая главная героиня магловских романов, которыми она зачитывалась до потери пульса.       Сейчас эта девушка сидела напротив Сириуса в Большом зале и что-то оживленно рассказывала, попутно нанизывая на вилку кусок пастушьего пирога.       — Проснись.       Кто-то несильно толкнул его в бок. Повернув голову, он встретился взглядом с Римусом, который глазами буквально указывал на его нестихающую спутницу, но вместо моментальной реакции Сириус отметил, что у его друга появилась небольшая царапина над верхней, чуть треснувшей губой. И когда это он успел?       — …так ты согласен пойти вместе в Хогсмид? — не унималась девушка.       — А? Да, конечно, Мэри. С тобой хоть на край света, — подмигнул ей Сириус, наконец вышедший из транса.       На лице девушки застыло возмущение.       — Я Люсинда.       Кто-то прыснул в кулак. Джеймс-я-буду-напоминать-тебе-всю-жизнь-Поттер чуть не подавился едой, услышав наинтереснейший разговор, обреченный на печальную концовку, но спустя несколько секунд он стал в этом сомневаться. Девушка не закатила истерику, лишь со всей силой сжала в руках вилку, будто готовилась использовать его в качестве холодного оружия и внезапно для всех громко рассмеялась, чем обратила внимание учеников с другого стола.       — Ох, Сириус, ты такой шутник, — смех заполнил Большой Зал. — Кажется, ты совсем не притронулся к еде. Вот, съешь запеканку, она полезная и вкусная.       — Благодарю, — Сириус подмял под себя тарелку с чем-то довольно аппетитно выглядящим. — А ты попробуй этот нежнейший пирог с патокой.       Стоило Сириусу договорить последнее слово, как вилка с грохотом выпала из рук Люсинды, оглушив чужие перепалки. Где-то сбоку он уловил тихое «идиот» и пришел к выводу, что совершил что-то очень плохое.       — Ох. Ты… — она оборвала фразу и, сделав глубокий вздох, вышла из Большого зала, цокая каблуками так, что казалось, стены школы вот-вот начнут трястись.       — Бродяга, у нее аллергия на патоку.       — Черт.       Запоздалое напоминание Римуса безвозвратно вернуло его в реальность. Ему было стыдно за то, как он некрасиво поступил с девушкой, но вместе с тем его накрыло волной облегчения. Он давненько думал над тем, чтобы расстаться с ней, однако повод никак не подворачивался, а тут жизнь сама избавила его от хлопот, пускай и таким невежественным образом. Сириус обязательно извинится перед ней, когда-нибудь, если та, конечно, вообще захочет его выслушать, а не сразу нашлет авада кедавру.       — Кажется, ты не в духе, — прошептал Римус ему в самое ухо, обдав мочку горячим дыханием. — Случилось чего?       — Я в порядке, — сколько раз ему придется произносить дежурную фразу — не ясно. — Кстати, откуда у тебя эта царапина?       — Случайно задел ногтем во время сна.       — Ясно.       Неловкая пауза длиною в вечность. Сириус отвлекается от еды и искоса смотрит на своего друга, который абсолютно не замечает посторонних наблюдателей или хочет, чтобы другие так думали. Он отмечает, что Римус за последние годы особенно похорошел, можно сказать расцвел и начал вовсю благоухать и испускать завораживающие лучи.       Сириусу нравилось, как Римус параллельно сосредоточенно вчитывался в книгу, блуждал по строчкам, отпечатывал в памяти ровные изгибы букв, упивался сюжетом и действиями персонажей. Его брови иногда хмурились, но он сразу же это замечал, точно боялся преждевременных морщин.       Сириусу нравилось, как Римус смущался. От чужих пристальных взглядов, что метали в него вульгарные особы или спортивно сложенные юноши: одни глядели с восхищением, другие с презрением, возмущаясь интересом к жалким бумажкам, на которых, если вы ещё не поняли, буквы лишь меняли местами. Но его налившиеся красным щеки и искусанные до крови губы могли узреть немногие, и это доставляло некое удовольствие, будто ты обладал чем-то, что нельзя было купить ни за одни монеты.       Сириус и не заметил как его мысли, ранее занятые проступком перед Люсиндой, заметно оттаяли и заполнились образами лучшего друга. Тогда, лёжа на траве, он размышлял о серости жизни и самым бесстыдным образом потерял из виду Лунатика — первомайский луч солнца, который источал запах сочных апельсинов и свежей выпечки, такой румяной и хрустящей, тающей на кончике языка, оставляя приятное послевкусие. Сириус был рад, что у него есть такой друг. А девушку он ещё успеет найти.       — Прекрати на меня пялиться, бродяга, — пробурчал Римус, не отвлекаясь от книги. — Что тебе нужно?       — Ничего. Красивый ты.       Сириус сказал это намеренно и ни капельки не пожалел, потому что для друзей это в порядке вещей: хвалить или бранить без весомой на то причины.       — Прекращай нести пургу, — отмахнулся Римус. И чего он ожидал?       Ха. Как же Сириуса забавило то, как некоторые люди отрицают свою красоту, сравнивая себя с собственными идеалами, игнорируя тот факт, что все мы прекрасны по-своему, и на каждое произведение искусства найдется свой ценитель. Интересно, почему у горячего Римуса Люпина до сих пор нет девушки? Может Сириусу стоит вмешаться и помочь другу построить личную жизнь? Нет. Мысль сквозила бредом и как минимум наплевательским отношением к мнению Римуса, тут стоило действовать иначе.       — Лунатик, тебе письмо, — вдруг нарисовался Джеймс и протянул Римусу белоснежный листок бумаги, сложенный вчетверо. Сириус, сам того не заметив, напрягся.       — От кого? — Римус отложил книгу и приковал внимание к таинственному посланию.       — Лили сказала, что тебе это просила передать девушка из Когтеврана. Помнишь же эту, Берту, с двумя толстыми косами, — Джеймс для наглядности провел пальцами вдоль плеча, показывая их длину. — Они по цвету похожи на печенье.       Римус развернул записку и прочитал выведенное ровным почерком послание.       — Она зовёт меня в Хогсмид, — он говорил вполголоса, чтобы другие не услышали.       — Неплохая попытка. Если Римус однажды пойдет в Хогсмид, я при всех поцелую Нюниуса, — попытался отшутиться Сириус. Улыбка вышла слегка кривой.       — Может пригласишь ее в другое место? Скажем так, на бал. Я серьезно. Тебе бы стоило развеяться, Лунатик. А то на книжках счастье не построишь.       — Найду её и всё объясню. Заодно верну записку.       — Вот это хорошее решение! — Джеймс похлопал его по плечу, искренне радуясь за друга, хотя в глубине души он на девяносто девять процентов был уверен, что тот отошьет девушку.       — Да, молодец, Лунатик, — присоединился к похвале Сириус. В сознании пронеслось: «Да она же круглая дура. Вездесущая и безмозглая».       Дожевав последний кекс, они поправили свои мантии и под многоголосый галдеж вышли из Большого зала. Только в коридоре Сириус заметил, что сидел, впившись ногтями в ладонь и теперь из мелких ранок сочилась кровь. Странно, ведь девушки из Когтеврана ему никогда не нравились.

***

…dark stranger

…темноволосый незнакомец

You were standing there on the corner

Ты стоял там, на углу

You had those compelling magnetized eyes you must have lost when you got older

У тебя были те неотразимые магнетизирующие глаза, которые ты, должно быть, утратил, когда стал старше

      Прошло три дня. Римус с нерасторопностью прогуливался по пустым, точно погрузившимся в сон коридорам Хогвартса, осторожно наступая на каменные плиты, чтобы не разбудить спящих учеников, и его шаги эхом отражаются от высоких стен и поднимаются вверх по лестнице, напоминая о его присутствии в мертвых залах замка.       Свет от фонарей медленно скользит по темным углам, освещая его путь и навевая флер загадочности, тот, что царил в романах Уилки Коллинза. Вдалеке он улавливает шорохи и бессвязный шепот, но Римус знает, что это всего лишь призраки, живущие в стенах Хогвартса, поэтому продолжает свой путь, не сбивая шаг.       Через Джеймса, а если быть точнее, то через Лили, он договорился о встрече с когтевранкой, которая, на удивление, пришла относительно удачно. Девушка его выслушала и, хоть и с печальным видом, но вполне нормально отреагировала на слова «к сожалению, я сейчас не настроен на отношения», поэтому они тихо-мирно расстались без угрызения совести.       Но Римус врал. Причем в последнее время делал это с впечатляющей частотой, он буквально не контролировал поток лжи, вылетающий из его уст, не мог обнажить правду, из-за чего тщательно закапывал ее в землю и засыпал хвойными ветками.       И причиной тому был Сириус. Прекрасный юноша, весь будто вырезанный из камня: острый прямой нос, ярко выраженные скулы, проницательные глаза, которые пожирали его в Большом зале и смотрели не через него, а в самую душу. От одного его взгляда Римуса бросало в жар, сердце колотилось с бешеной скоростью, намереваясь выпрыгнуть из грудной клетки, руки предательски потели, ноги подкашивались.       Он соврал, сказав, что ему это не нравилось. Напротив, он возжелал, чтобы Сириус смотрел так только на него, и пусть он будет сгорать от смущения, зато в глубине сознания будет теплиться мысль, что он ему интересен. Он соврал, что не хочет отношений. Он даже однажды соврал любопытному Джеймсу, предположившему, что ему нравятся парни. Хотя в последнем пункте ещё была доля правды: ему нравились не парни, а один конкретный Сириус Блэк, его лучший друг, поддержка, опора.       Тот, в кого ему нельзя было влюбляться.       Римус боялся потерять лучшего друга, поэтому дал себе слово не признаваться в истинных чувствах Сириусу. Не в этой жизни. И с тем более не трезвым рассудком.       Последняя фраза родилась в голове, когда он достиг гостиной Гриффиндора. Сейчас он пройдет туда, ляжет на кровать, будет всю ночь напролет упиваться жестокой любовью и опять слишком сильно вытирая лицо от слез оставит порез над губой. Выработанная схема, которой не было альтернатив.       Римус аккуратно снял с себя мантию невидимку, которую одолжил у Джеймса и зашёл в гостиную, обволакиваемую светом потрескивающего камина. Он думал, что все уже спят, но вдруг послышался скрип кресла.       — Я тебя ждал, Лунатик, — твердая, уверенная интонация и десять кульбитов сердца.       — Бродяга? Ты почему здесь? — вопрос действительно имел место быть. В последнее время Блэк либо пораньше уходил спать, либо пропадал во дворе до поздней ночи, пока его за руку не притаскивает бедняга Джеймс.       — Нам нужно поговорить.       Из-за спинки кресла выглянула темная копна волос. Сириус спустился с кресла, сел перед камином, согнув ноги под себя и жестом предложил Римусу присоединиться. Лишь оказавшись на расстоянии вытянутой руки Люпин уловил стойкий запах алкоголя, которым несло от друга. Дело дрянь.       — Лунатик, что ты со мной сделал?       — Что? — Римус недоуменно уставился на друга. Куда идет этот разговор?       — Ой, не делай такое невинное лицо. Знаешь, я сегодня хотел поцеловать какую-то девушку, даже факультет не помню, представляешь, так вот, и не смог. Не смог, слышишь! А все почему? А потому что ты у меня вот тут сидишь, Лунатик, — Блэк чуть трясущейся рукой постучал по макушке и пристально посмотрел на Римуса.       — Не понимаю…       — Не понимает он! — грубо оборвал Сириус и икнул, почувствовав жжение в горле. — Рими, мы дружим черт его знает сколько лет. Вместе мы нарушили столько правил, что у учителей до сих пор дергается глаз. Я — твой лучший темноволосый донжуан — перевстречался почти со всеми девушками Хогвартса…       Римусу не нравилось, куда катился разговор. Он не готов. Он хочет верить, что неправильно истолковал его намерения.       — И вот тут начинается самое интересное. Оказывается, я больше не испытываю удовольствия от их компании. Закрываю глаза и вижу тебя, — Блэк отпивает из бутылки, которую Люпин не сразу увидел. — Я влюбился, Лунатик. В тебя.       Римус молчит. Чувствует жар камина, поглощающую его тьму гостиной, движение стен, скрип половиц. Множество звуков давит, по силе не уступая десяткам молотков.       — Бродяга, я, — вдох режет грудную клетку. — Мне жаль.       Римус уверен, что речью друга управляет спиртное, а значит утром он и не вспомнит этот вечер. Сириус не мог его любить. Может, он шутил? Да, точно, друзья же так делают. Признаются друг другу в любви, а после от души смеются и дают пятерню. Римус не мог рисковать и отвечать взаимностью, ведь Сириус его лучший друг, а узнай о его гомосексуальности, Мерлин знает, как он отреагирует.       Сириус неуклюже кивнул. Когда последняя капля алкоголя растворилась на языке, он с осторожностью встал, опираясь на близ стоящее кресло и ушел, оставив Люпина в ночной тишине. Римус не шелохнулся, потому не сразу увидел, что на месте, где сидел бродяга, лежала маленькая коробочка. Стоило ее открыть, как в нос ударил дурманящий аромат шоколада и в животе проснулась симфония китов. Сириусу было известно о его слабости как никому другому: стоило сладости попасть в руки Римуса, она исчезала за считанные секунды с какой-то невообразимой скоростью.       Римус Люпин улыбнулся, и было в этой улыбке что-то горькое, как после злосчатой микстуры. В тот вечер он не найдет в себе силы, чтобы дойти до кровати, поэтому уснет под сопение мирно потрескивающего камина и не поймет, что Джеймс забрал его коробку с шоколадом и положил в шкафчик, дабы тот не растаял. Поттер видел всё до мельчайших подробностей. Наконец картина в его голове сложилась, одинокие детали событий последних дней прекрасно дополнили друг друга, но отчего-то не хотели соединяться, и он посчитал своим долгом помочь друзьям обрести счастье.       «Бродяга, будь уверен, более счастливым я стану, когда сведу вас!»

***

      Следующее утро Сириуса Блэка началось не с кофе, а головной боли и игнорирования со стороны Римуса, который буквально избегал любого их случайного столкновения или разговора.       — Сохатый, я что, вчера библиотеку поджёг? С хера ли я для него как призрак? — забористо бранился он в спальне, стоило Римусу уйти. Кроме них был ещё Питер, но он спал как убитый, поджав ноги под себя, словно боялся чего-то во сне.       — Почти.       — Что значит почти?       — Ты признался ему в любви.       Раздался громкий храп Питера, сопоставимый с воем стаи собак. Иронично.       — Не знаю, что меня смущает больше. То, как совместимы поджог и признание, или почему Лунатик…       — Он тебе нравится? Имею ввиду не как друг.       Слова застряли в горле. Резкие допросы с утра бодрили лучше гимнастики или нагоняев от учителей на первых уроках.       — Да, - чуть ли не заорал он. — Да и ещё раз да. Все это время я думал, что люблю только девушек, пока не стал замечать, что постоянно ассоциирую их с Лунатиком, ищу в них похожие черты, а потом мои любования за этим недотрогой стали походить на помешательство, и вообще…       — Достаточно. Ты прошел проверку, — Джеймс стал необычайно серьезным.       — Что?       — Не что, а где. Сегодня вечером во дворе Хогвартса, — Поттер-актер-без-оскара смахнул импровизированную слезу. — Что только не сделаешь ради любимых щенят.       Сириус, который мало верил в магические способности Джеймса призывать Римуса куда и когда надо, все же на встречу пришел. Точнее он опять разлегся на траве и уставился на небо, запалоненное тучами и ощутил холодок по всему телу, отнюдь не вызванный поднявшимся ветром.       — Бродяга?       — Чертов Поттер, это было ожидаемо.       Он бросил взгляд на Римуса и жестом позвал лечь рядом. Сбоку послышался шелест мантии, и что-то теплое коснулось его тела, пропустив заряд жара.       — Так он все видел, — как-то печально произнес Римус.       — Он сказал, что мы тогда не договорили.       — Пожалуй, он прав. Бродяга, — Люпин повернул голову так, что его глаза встретились с двумя бездонными океанами напротив, а щеку покалывали острые травинки. — Сохатый мне все рассказал. Прости, что тогда умолчал истину. Я был убежден, что ты шутишь и вообще себя не контролируешь. Я не хотел терять тебя.       — Наверняка ты представил, как я, такой грозный, кричу, что ты мне не нужен и на этом наша дружба заканчивается. Угадал? — ответом послужил легкий румянец на щеках. — О Мерлин, Лунатик, тебе стоит прикупить парочку любовных романов, где главные герой выбирают красавчиков-злодеев, как я. Что ты там вообще читаешь, раз у тебя появились подобные мысли?       — «Ярмарку тщеславия» Теккерея.       — Даже знать не хочу, с каким персонажем ты меня сравнил, — отшутился Сириус и пришел в ступор, когда его же рука будто ожила, нащупала чужую огрубевшую ладонь и прижала к себе что есть мочи.       Римус хотел оттянуть этот момент, а потом запомнить до мельчайших подробностей, чтобы из раза в раз возвращаться, испытывать те же переполняющие сердце эмоции, покалывание в области сердца, легкие касания бабочек в животе, чужое дыхание, размеренное и успокаивающее.       И эта ночь, которая часто его пугала, напоминала зверя, притаившегося в глуши, чтобы с появлением полной луны, наброситься на тебя с перекошенной пастью, испускающей зловонный запах разлагающейся плоти, сегодня отдавала безмятежностью. Его не волновало расплывчатое завтра, утекающее сквозь пальцы вчера, куда важнее было счастливое сегодня.       — Лунатик, у тебя что-то диковинное на лице.       — Где?       Секунда и над ним нависает Сириус, который самодовольно ухмыляется, прежде чем впивается в изодранные в кровь губы своими и сливает их в вальсе. Со стоном страсти он прильнул к нему всем телом, от ног до груди и продолжал целовать впалые щеки, острый подбородок, чувствуя всевозможные изгибы шрама и улавливая вздохи наслаждения.       Римус внезапно прерывает поцелуй, отстраняя запекшиеся, как в лихорадке губы и заглядывает в глаза, сверкавшие из-под длинных подрагивающих ресниц горячечным огнем и какой-то страстной решимостью.       — Я. Тебя. Люблю, Сириус мать его Блэк.       Римус привлек его к себе и со зверской жадностью вкусил сладость поцелуя, соединившего не только их уста, но и одинокие, пол ные сомнения и печали сердца.       И если бы Сириуса спросили, счастлив ли он, ответом служило бы уверенное «да».