Из моего окна

Вове Суворову уже слегка за тридцать. Вова сбежал из Казани в Самару делать бизнес, не смог дома – и без дома не может тоже. Вова держит магазин рыболовных снастей. Вова вспоминает юность как что-то кошмарное и вместе с тем нежное. Вова звонит Маратику по выходным. Он не пьёт и почти не курит – меньше пачки за день! И ему кажется, что жизнь приняла самые медленные обороты, а сам он принимает ее такой, движется на первой скорости и, наверное, больше ничего не хочет. И с недавних пор находит по вечерам отдушину и незначительное веселье в наблюдении за внезапным соседом напротив, который заимел дурную привычку ходить по квартире, наверняка такой же однушке, как и у него самого, голым и босым. Жаль только, думается ему, что окна так далеко и деталей не разглядеть. А может оно и к лучшему? Вова врет самому себе, когда отказывается от образа, который то и дело в голове проскальзывает смутным колючим воспоминанием. Как он там, этот символ юности? Утерянный очевидец событий, оставшийся там. Потерялись из-за обид, потерялись и разошлись по параллельным фарватерам. Как известно, параллельные прямые никогда не пересекутся. Вова не доучился, но такие мелочи помнит однозначно. На улицах все иначе теперь, да и Самара – не дом родной. Время вышло, рассыпалось и перезапустило себя. Вова трусит, старается не вникать в собственные просроченные чувства и не бередить душу. Знай себе, общается с местными, наливает им иногда стопочку из-под витрины и помогает удочки выбирать. Вова скучает по Казани и хотя бы в этом себе не врет. И сам не знает, почему. Отца не стало в прошлом году. Маратик женился, иномарку купил на днях. Дела делает – выучился на слесаря, ремонтами занимается, с переездом выручил. И Вова благодарен, хотя месяц от месяца, год от года, тускнеет стремительно и безвозвратно. **** Паша – отшивший всех – Кащей – едет в Питер. Потом в Ростов, Краснодар. От драк и воровства через мелкое ростовщичество до перегона машин и собственной СТО – помотало и перемылило до крохотного обшмырка, которым и носки выстирать не получится. Пить конечно не бросил, но поумерил пыл, когда с перепоя чуть не помер за рулём. Когда в больничке откисать пришлось, чего-то в голове и поуспокоилось. Блядищи утомили, напускная бравада подгнившими ошметками сползла с лица, отросшие кудри придали его выражению даже некоторую лиричность и некоторое смирение. Идея махнуть в Самару возникла по весне внезапно. Подорвался вдруг в пятом часу утра и вдруг понял, что жарища-духотища южная его достали, да и бабка померла уж сколько времени – надо с наследством разобраться, и как-то развеяться будет не лишним. Паша думал о юности без тоски, лишь криво усмехнулся, когда девица лет восемнадцати в поезде обратилась к нему «извините пожалуйста» и на Вы. Почему не самолетом? А почему бы и не поездом? Выходить по ночам на перрон и курить в небо. Под глазами тени залегли – не стереть, ехидная улыбка, так редко теперь касающаяся губ, собирает под ними морщины. Мужичок в неплохой физической форме, лохматый, но выглядящий внушительно и даже свежо. Прогулялся по городу, навёл справки, закупил всё необходимое – квартира бабушкина до того запущенной оказалась, что жить там даже временно не улыбалось. В заботах пролетело не меньше недели, созвоны какие-то, дела рабочие на проводе – как же, начальник! Внутренняя пустота даже, казалось, рассеялась, её заменило деятельное, активное ожидание чего-то хорошего. «Чуда жду» – подумал и глаза к облакам поднял, чтобы не слезились. Даже с такими людьми чудеса иногда случаются. Вот-вот закончится март – лёд изрублен трещинами и во всю трещит. Весна берёт своё. Рыбалка Паше никогда не была интересна. Он просто проходил мимо – до ближайшего ларька за сигаретами. Только вот надпись на двери ИП с инициалами и фамилией давнего «друга» – ой не ври хотя бы себе – внезапно выбила из лёгких воздух. Потому что в стране сотня миллионов человек, потому что прошлое нахуй осталось в сопливом мерзком детстве в универсамском дворе. Так не бывает. Так не бывает и случиться не должно было, но вот Паша стоит у пластиковой двери. Разбить бы об неё голову и одновременно позорно разрыдаться, но замер ведь как истукан и вперился. Готов ли он к этой встрече? Что они скажут друг другу? Что это за встреча выпускников ублюдочная такая? И с каких пор казанские улицы устраивают выпускные вечера? Адидас ли вообще? Мало ли Суворовых В.К по берегам Волги ноги носят. Паша судорожно выбивает сигарету из пачки. Фонарь – блёклый, дорога из выбоин состоит, которые пока еще заполнены снегом. А если бы устраивали, как оно бы было? Сначала все пьют водку и пляшут в кругу, а потом Вова Адидас плюёт в лицо Паше – (недоебырю) – товарищу Кащею, хотя сам сбежал с этих улиц задолго до сдачи итогового экзамена. Два безбилетника на празднике жизни. А плюёт – за что? За злополучное «недо»? За неизжитую до сих пор кащеевскую трусость? В бестолковых мытарствах Паша потерял счет времени. Издевательство над сердечной мышцей – в ежедневный маршрут «за сигаретами» добавился пункт «дверь с надписью ИП Суворов В.К». И объяснение искать бесполезно. Исконно кащеевскую трусость Паша в себе так и не изжил. Если плевка в лицо не избежать, то не лучше ли откладывать этот момент до упора? (Особенно, когда до упора хочется только вставить). Это что, либидо очнулось? «Да он не узнает тебя, не напрягайся» – то ли успокаивает, то ли накручивает себя. Ирония не менее ублюдочная, чем вся эта история. Дребезжащее неведение и волнение, им вызванное, и смутные, растормошенные воспоминания о том, что случилось, о том, что не случилось, но могло бы… Блядство. И даже сладковато-мерзкое предвкушение Паша за собой признавать отказывается, раз за разом. Каждый. Божий. День. **** – Владимир Кириллыч, тут вечерком дело такое, перепугалась я! Вышла ж поздно, новые ж удочки пришли-то, считала всё! А там стоит мужчина какой-то у самой-то прям двери! Ну я шикнула, окурков столько накидал, пакость такая! – тетя Ира, добрейшая заполошная пышная дама лет пятидесяти, обращалась к начальству исключительно уважительно и ласково, пересказывала сплетни и подкармливала котлетами. Конечно, такое тощее и осунувшееся начальство нужно было подкармливать! А то ж как же. Вова на эту заботу откликался с пониманием, снисхождением и благодарностью. За котлеты. И за порядок с магазином – тоже. – Тёть Ир, как выглядел? Человек. Разглядели? Как дело было? Женщина пожала плечами. – Высокий, в куртке. Кепочка модная, курчавый еще такой! Улыбнулся! Так вот, думала, будет спорить, а он извинился и был таков!.. – дальше Вова не слушал. В голове зашумело. Разварившаяся овсянка, запиханная с рассветом в глотку, решительно направилась по обратному адресу. Этого быть не могло. Этого не должно было быть. Так не бывает. Мало ли кудрявых высоких по берегам Волги ноги носят? Вова закрылся в подсобке и сполз одним движением на пол. Сопля ёбаная, ишь как развезло. Еще чего. Все одно к одному! Картинка из воспоминаний – кривая картонка из пазла, поблекшая от времени. Вот сидят на облупленных ступеньках, солнце нещадно шпарит в попытках испарить заживо. Было начало мая. «Вовик, слышь, у меня бабка в Самаре, хошь сгоняем на недельку-другую? Рыбалочка, а? Проветримся!» Тогда еще все между ними просто было. Тогда Вова готовился снова в университет и от поездки отказался. А может потому отказался, что никогда у него «просто» с Кащеем не было. Насколько же судьба извращенка, если подумать, Вова один, Вова знает о рыбалке всё, Вова смотрит на самарскую Волгу. Каждый. Божий. День. Слишком дешево. Слишком глупо и несбыточно. Нет. Было несбыточным до следующей пятницы. **** Утро наступило резко – будто его кто-то ждал. События последних суток проступали сквозь похмелье грязными кляксами неохотно. Объяснить себе боль по всему телу хотелось хорошей дракой. Судя по ноющей скуле – драка была. Пыльные занавески упорно мешают смелому молодому солнечному лучу прорываться в комнату. Паша с трудом разлепляет веки. Садится резче, чем стоило бы. Так. Пивные банки, растерзанные пачки чипсов, полотенце, перевернутый стул, удочка, две удочки... Стоп. Комьями шмотки. Штаны. Смятая полупустая бутылка минералки, отлично. Вылакал остатки, швырнул обратно. Так. Так. Так. Жалкую попытку осмыслить неприглядную действительность прервал жалобный хрип из-за спины. И сухая ладонь, опустившаяся на правую лопатку. Ха. Ну да. Тактильный голод – в него как в бездонную бочку. И одному богу известно, как сильно пришлось сдержаться, чтобы не взвыть. Тело насквозь прошило иррациональной болью, из груди выкатился одинокий истерический смешок. – Паш. – М? – Воды дай. – Кончилась. – В чайнике кипяток есть, вчерашний. Нахуй посылать не хочется. Оцепенение – слишком маленькое слово, чтобы описать все грани шока. В глаза друг другу не смотрят. А чего смотреть? И так всё понятно. А что непонятно – выяснять ссыкотно. Кащей молча встал, споткнулся о пивную банку, на чужой кухне нашел эмалированный чайник на плите и стакан на столе. Налил, принёс, протянул, кивнул – пей. – Вов, я… – Завали. Стакан на пол. Помолчали еще. Легли рядом, близко-близко, Паша лбом Вове в плечо и руку на живот, замер, зажмурился. Вова тыльной стороной ладони едва-едва провел по лицу – еще вчера которое бил кулаками, от всей широкой души оставил фингал и разбил до крови губу – она так легко лопнула, задетая кольцом, настоящая майская вишня. Этой же самой рукой. Так непривычно ощущается под пальцами сухая, шершавая кожа и дрожащие веки. Видимо, действительно лучше еще поспать. **** Дрёма, вылезти из которой нет воли. Рука Паши тяжёлая поперёк груди как гиря лежит, мерное дыхание тает в рукаве растянутой домашней футболки. Спит, падла. Греет. В небольшой комнате тепло, сухо и тихо, пыль мерцает в остатках редкого для ранней весны заката и на секунды превращается в позолоту. Все вокруг кажется невероятно чётким. Как фотография в хорошем качестве, коих теперь не редкость встретить. Гудит гулко холодильник на кухне. Часы висят на стене. Стоят и не ходят. Кусок обоины над карнизом отошёл, взбух от влаги. Они проспали весь день, под одним одеялом, в комнате, в которой по-прежнему бардак — с утра ничего не изменилось. В какое же откровеннейшее дерьмо, Володя, ты вляпался? Это дерьмо перестало быть тенью из прошлого. Это дерьмо тебе юность залило кровью из носа, разбитого в уличных драках и глаза залило яростью, которая родилась в бессилии отрицания. От этого дерьма ты убежал обернуться героем, высшая цель у тебя героем стать, так что, стал? Удочки продаёшь. Это дерьмо обещало тебе — что. В чем был подвох, обман, какие ожидания сломались, ты их хоть сформулировал, где ты, математик убогий, ошибся? Это дерьмо было вытерто старой половой тряпкой и послушно пропало, покрылось кровавой коркой и должно было отболеть, но явилось через пространство и время, чтобы тебя, Володя, вернуть к жизни. Откровенная, примитивная по своей сути история дворовых приятелей, которые вместе решали проблемы с деньгами, ментами, родителями и, как ни странно, подростковым спермотоксикозом, завершилась финальной серией сериала, которые сутками крутят по Первому. Желудок свело голодным спазмом. Вылезти из захвата получилось не сразу, но будить Пашу нельзя. Вова ещё не придумал, что именно ему скажет. И как. Спросить, был ли секс? А это важно? Спросить, кто кого трахнул? Глупо. Потому что Вову трахнули в самое сердце. Без прав, без сопротивления, без возможности выйти покурить между заходами. Этот акт «любви», как выяснилось, продолжался не меньше десятилетия. Че там по книге рекордов? В холодильнике нашёлся кусок колбасы и яйца, под раковиной — лук и несколько картофелин. Вова смеётся над собой неслышно, ставит чайник, включает радио и прикуривает, на полном серьёзе, хотя уже давно не курил в пределах квартиры. Не завтрак в постель так ужин, хули, не гордые же. Были бы гордые — не рассыпались бы в щенячьем восторге, не начали бы знакомить с постоянными покупателями как со «старым другом», не начали бы преданно, убого в глаза заглядывать и каждое слово ловить. Какой же ты никчемный, Вова Суворов. И Вове хочется, чтобы это Паша так про него сказал, ему хочется, чтобы снова начали кричать, чтобы выбили из него эту плесневелую, лежалую труху. Как же хочется очнуться. Еда почти готова, и Вова... Решается нарушить тишину. Гаркает, получается даже зло почему-то, хрипло: — Паш! На плечи ложатся руки. За ухом мягко-мягко раздаётся разбивающее остатки здравого смысла «Ммм?». Вова вцепился пальцами в столешницу и зажмурился. Не, слишком много, для него, для них, для отчаяния... Откуда это облегчение, откуда желание выть, откуда. **** Паша не помогает. У него в руках человек, в близкое и настоящее общение с которым он верить перестал давным-давно. Встретить которого еще хоть раз не надеялся. В голове одно заевшее: «Вовка, живой, мой, живой, вот он, ходит, дышит, живой...» Ну и годится разве такое повторять вслух? Нет. Паша ведь от остатков кащеевской трусости так и не избавился, а он здесь, меньше метра, стало быть — разрешено быть? Клал он на правила болт размером со столичную телебашню. На все, кроме тех, которые сложились в обстоятельства протекающих ныне секунд. Потом так и встали. Молча. Вова уткнулся взглядом в сковородку с жареной картошкой, а Паша замер за его спиной, обе руки оставил на плечах перед собой, а лбом уткнулся в основание шеи, носом зацепив край ворота футболки. Хрупкое умиротворение, получаемое с каждым вдохом, который Паша сделал в этой квартире, стоит для него всех боев, скандалов, подлых подчиненных, которых приходилось старыми методами выводить на чистую воду, несправедливости, симпатий, провалов, поездок и всего того, что было между их последним прощанием и сегодняшней встречей. Не потому, что трусость мешает Паше самому признать давно тлеющее чувство, а потому, что оно, это умиротворение, оправдывает пропасть из одиночества и «взрослости», в которой он боролся за жизнь один. «Взрослые» и «чужие» – смеяться бы, вспоминать былое, обмывать достижения, ругать и хвалить окружение, а они застыли в нерешительности, ловят минимальные движения, дышат потише специально, чтобы не пропустить – чужого – вздоха. Не кажется. Не бредни. Радиовещатели решили вмешаться в дешевый сериал с Первого канала и превратить его в мелодраму подороже. Специально или нет – непонятно, но заиграл медляк, какой-то из последних зарубежных хитов. Оба усмехнулись неловко и нервно. А дальше Паша сначала сделал, потом подумал бы обязательно, если бы не охуел от развития ситуации: — Вовк, Вова...танцевать пойдёшь? Намеренно обратился мягко, ласково, напевно. Так, как делал в голове у себя миллиарды раз, но почти никогда вслух. Шагнул ближе, ладони стекли на пояс, и одним плавным, но сильным движением прижался к ровной спине. Босая пятка едва скрипнула по холодной кухонной плитке. Подумай только, такой важный шаг, а звук у него такой нелепый. Как и все происходящее. Так Вове думается за миг до. Вова готов проклясть реакцию своего тела, его взбесило то, какая приторная дрожь прокатилась с макушки до пят, как сильно захотелось вернуть назад стократно волнение, как это волнение прогрело лёгкие изнутри. Ответить. Надо ответить . — Танцевать, говорю, пойдёшь? И снова произносит слова медленно, взволнованно. «Да, да, да, да, да, да, да, да, да…» Интимно. Не издевается, просит. В подтверждение своих слов Паша начал раскачиваться из стороны в сторону, увлекая Вову за собой. Быстро ушедшее солнце закончило этот день, за окном стремительно потемнело. За этим окном – есть другое окно, его окно, думает Вова, его окно там, а он здесь. Вот ведь бессмыслица какая. Вилка из рук полетела под ноги и громко звякнула при падении. Резкий, чужеродный звук прорезал оцепенение и принес ясность. Хватит. Вова не оборачивается, но твердым скупым ответным движением оборачивает чужие руки вокруг своего торса и откидывает голову назад. Сомнения сменяются чувством освобождения – и он делает глубокий медленный вдох. Просьба о прощении и само прощение – без слов. Вова чувствует на плече губы. Обоюдная беспомощность двух взрослых людей. Скоро будет ужин, скоро они засмеются, скоро Паша будет рассказывать о работе, о делах, о ремонте, переездах, о том, что видел в Питере «Алые паруса», о том, какая у него секретарша хорошая, о том, как скучал… А Вова расскажет о том, почему занялся рыболовными снастями, о том, почему сбежал из Казани, о том, почему боится туда возвращаться. И о том, почему (по кому) не разрешал себе скучать. Это случится тогда, когда радио прокрутит десятку топчарта, когда остынет картошка с луком, когда заново придется кипятить чайник. Когда Паша сможет отнять руки от живота. Когда Вова глаза откроет и развернется. Когда столкнутся лбами не в драке и соприкоснутся щеками. А там и до утра – недалеко.