Багрянец

Никогда раньше Мише не приходилось наблюдать за процессом проявки фотографий, и он входил внутрь с чувством, будто его сейчас допустят до какого-то священного таинства, еще одного маленького кусочка жизни Андрея. Тот сразу предупредил, что процесс не быстрый и что выйти из комнаты будет нельзя, но это только подстегнуло желание Миши побыть в роли наблюдателя. Под проявочную Андрей оборудовал кладовку, удивительно просторную для его квартиры. Возился там полчаса, наверное, прежде чем крикнул: — Всё готово. Миша, старательно пытавшийся на кухне читать книжку, но невольно воображавший и прикидывавший, как все происходит, оказался возле кладовки почти мгновенно. Вошёл внутрь и словно очутился в ином измерении. Кладовка андреевой квартирки перестала быть ею. Она превратилась в другое место, как будто Миша, шагнув через порог, преломил пространство и ступил в какой-то изнаночный мир, альтернативную реальность… А может, просто внутрь маленькой вселенной Андрея. Комнатку полностью заливало красным светом. Площадь из-за этого как будто расширилась, места стало больше. Небольшой столик был заставлен какими-то лотками, на полке громоздились баночки с цифробуквенными подписями, значения которых Миша не понимал, от стены к стене была натянута веревка. — Чего ты там, Мих? Садись давай. Специально для тебя вот стул оборудовал, — усмехнулся Андрей, кивнув на табуретку. В глазах его дьявольски отражались огоньки красного цвета, практически белые кончики волос тоже подсвечивались красным. Миша не мог не улыбнуться в ответ, уселся и приготовился лицезреть. Андрей отработанными движениями профессионала творил что-то наподобие магии, доставал из камеры пленку, смешивал какие-то жидкости, заливал-переливал, ловко держал щипцами пленку, щелкал по кнопке таймера. Иногда бросал на него хитрый взгляд, спрашивал: — Интересно, Мишка? Не устал еще смотреть? Миша, завороженно следящий за его руками, только мотал в ответ головой. Как тут устанешь… Когда Андрей начал переносить фотографии с пленки на фотобумагу, Миша несдержанно подпрыгнул на табуретке, вытянул шею, пытаясь разглядеть поближе, но боясь подходить: он знал, что обладает удивительной способностью становиться неуклюжим в самый неподходящий момент, и не хотел ничего Андрею испортить. Заденет локтем важную непонятную штуку — и все. Андрей колдовал над какой-то чудо-машиной, вставлял туда пленку, крутил что-то, и Миша, понимающий ровно ничего, с любопытством ловил каждое его движение. — И что, вот они прям там сейчас просто появятся, на белой бумаге? Как будто магией, да? — Ага, прямо там появятся, — кивнул Андрей. Что-то ещё начудил и начал цеплять влажные бумажки прищепками к верёвке. Миша опять завозился, нетерпеливо скрипя ножками по полу. Андрей, закончив, заметил. Скрестил руки на груди, прислонился плечом к стене, смотря на него. — Можешь оценить, так сказать, результат. Миша взбудораженно подскочил, чуть не опрокинув табуретку, подошёл ближе, почти вплотную к столу, пристально вглядываясь в листы фотобумаги. Нечеткое издалека изображение вблизи становилось все четче. Вот ведь Андрей, и правда волшебник, подумалось ему в восхищении. Однако, желая понаблюдать завораживающий процесс возникновения на бумажке картинки, Миша не учёл одного. Не учёл, что это не просто фотоснимок природы, кошек возле участка или хохочущего Андрея, которого он как-то раз неловко и неумело пытался снимать, заполучив его камеру. Андрей тогда, помнится, кривлялся и до жути Мишу смешил, так, что камера в руках ходила ходуном и он все боялся её уронить. На прямоугольных кусочках бумаги был он, но не тот он, что рисовался у самого себя в голове каждый раз — эдакое самоощущение через самопредставление. Вот так сидишь себе иногда или идёшь куда-то, бросаешь взгляд в подвернувшееся случайно зеркало и в первые секунды себя не узнаешь: в голове-то ты другой. Смешно, наверное, как простые кусочки бумаги способны повлиять на твоё восприятие чего бы то ни было. Миша при всем желании сейчас не смог бы засмеяться. Миша видел на картинках себя, но в то же время не мог уложить в голове, что это он. Что он может вот так сидеть на стуле, лениво раздвинув ноги и будто бы совершенно не стесняясь отсутствия штанов, томно курить, откинув голову и заведя свободную руку за спинку. Завораживающий красный свет, который создавал волшебную атмосферу в кладовке вначале, не поменялся, но наложился на фотографии фильтром, дал им что-то такое, неуловимое, но блестящее в глазах того Миши на и так глянцевой поверхности фотобумаги. А может, этот красный огонёк не отсюда, а у Миши из глубины, огонёк, который никогда не видел в себе он сам, но каким-то чудом умудрился поймать объектив андреевой камеры? Фотографии висели по порядку, в той очерёдности, в которой Андрей их делал. Миша рассматривал каждую, представлял движения, которые совершал между ними, пытался вспомнить, что было в голове в момент щелчка, с которым делался каждый снимок. Уверенность, которая была редкой гостьей в голове Миши в моменты, когда он рисовал мысленно свой образ, читалась тут в каждой позе, в крепких бёдрах, в тяжело прижимающемся к животу члене и в кулаке, лениво накрывающем его. А самое главное, она читалась во взгляде, брошенном в камеру. Откуда-то из глубины, из солнечного сплетения по телу начинало распространяться что-то странное. Оно росло, опускалось вниз, поднималось вверх, через грудь к горлу, щекотно сворачивалось в районе паха и заставляло Мишу пошире расставлять ноги, пока он завороженно не мог отвести взгляд. Сзади прижалось теплое родное тело. Засмотревшись на фотографии, Миша и думать забыл о присутствии Андрея, а ведь он наверняка следил за каждой эмоцией на его лице, за сумбурным переворотом, учиненным в сознании этими снимками. Смущающая мысль только зародилась, но не успела обосноваться: Андрей ловко прогнал её, по-хозяйски расположив руку у Миши на животе. — Смотри, — коротко сказал он тем самым тоном, которым раздавал приказы и которым говорил на ухо Мише всякое, толкаясь сзади и заставляя его до боли кусать губы, чтоб не стонать совсем уж очевидно высоко. Миша, даже если бы и хотел, ни за что не смог бы отвернуться. Все как будто зациклилось: он глядел в глаза сам себе и этим себя же гипнотизировал, будто вводил в неведомый ранее, будоражащий транс. Тёплая рука на животе помогла окончательно оформиться шебуршащему где-то там возбуждению, и Миша заерзал, ощущая давление в паху и невольно вжимаясь спиной в горячую грудь сзади. Андрей сдвинул руку чуть ниже, надавливая на лобок, но не задавая член, и бедра бессмысленно дернулись вперёд, ища контакта. На фотографии перед глазами он уверенно обхватывал себя кулаком и томно смотрел в объектив. — Тссс, — Андрей накрыл второй рукой его шею, не сдавливая, но усмиряя. Погладил кадык, и Миша затих, тяжело дыша. — Нравится, Миш? Посмотри только, какой красивый. Знаешь, как тяжело сосредоточиться, сфокусировать камеру и сделать хороший снимок, когда все мысли только о том, как бы прекрасно было между твоих бёдер? Кончик носа Андрея скользнул сзади по шее; где-то сбоку, под ухом кожи коснулись влажные губы. Миша чувствовал, как от их движений в разные стороны разбегаются мурашки — Андрей шептал: — Как бы я укусил тебя за эту шею, пока ты вот так куришь, запрокинув голову и подставляясь, и как ты бы дрочил себе, а я бы гладил твой живот и твои бедра, чтоб ощутить, как они напрягаются. Представляешь, Миш? Он словно прижался ещё крепче, мазнул носом теперь по ушной раковине, и слова его как будто проникали не через уши, а рождались и разносились сразу в мозге. «Нравится, Миш? — эхом переваливалось там. — Представляешь, Миш?» Нравилось. Представлял. Миша представлял и видел перед собой. По шумному дыханию — единственному звуку, который он мог сейчас издавать, — Андрей, должно быть, понял ответ. Опустил руку ниже. Его пальцы пробрались под резинку застиранных штанов, которые Миша таскал у него дома, скользнули мягко по головке, по стволу, а потом кулак разом крепко обхватил Мишу, начал двигаться так, как надо было — в точности как, кажется, дрочил Миша сам себе, сидя там и смотря на Андрея. Миша шатнулся вперёд, упёрся кулаком в стол, вцепился второй рукой Андрею в бедро, даже не чувствуя, насколько сильно сжимает. Фотографии оказались ещё ближе. Свет теперь делал всю фигуру на них притягивающе блестящей, словно созданной для того, чтобы игриво купаться в багрянце. Перед глазами мелькнули собственные бедра, выглядывающая из хватки кулака головка члена, волосы, разметавшиеся по лбу и придающие взгляду с фото ещё чего-то… такого. Миша приоткрыл рот, выдыхая: в паху все горело от собственного вида. Андрей обдал дыханием уже измученную им же шею, крепко провел кулаком по члену, оттягивая кожицу. В уверенном голосе, к которому Миша привык и который любил, проскальзывали едва слышимые хрипы. — Знаешь, я готов был прямо там все бросить и вцепиться в тебя, когда ты был вот такой. Ты вообще… какой ты… Миха, блять… Сказать наверняка, сколько это длилось, не вышло бы. Миша и не думал — купался во все сильнее и сильнее густеющем удовольствии, не в силах оторвать взгляда от белеющих прямоугольников фото. Воспоминания о том, как неловко ему было отпустить себя и дать вырваться изнутри вот этому всему, что он видел сейчас и ради чего ему пришлось чуть ли не в омут с головой где-то там, в сознании, глушились. Как будто вспоминаешь что-то, что было три года назад, и думаешь: «Как я мог так рассуждать? Таким глупым был, наверное». Миша не думал о глупости. Он смотрел, и он видел себя, и Андрей говорил о всех этих вещах. В какой-то момент происходящего безумия Миша осознал, что стонет, но желания немедленно перестать, бившееся на краешке подсознания во все их разы вместе, не возникало. В каком-то смысле это было свободой. Отпустить себя, впервые не грузиться во время секса, не думать о том, что это неправильно, что он, возможно, делает что-то не так, что так себя вести не положено ни по закону, ни по нормам морали. Тот он, до фотографии, наверняка бы задумался о том, как глупо стоять вот так, со сползшими неудобно вниз штанами и в тесной кладовке. Тот он остался перед первым снимком. Андрей все говорил, его как будто тоже пробило рассказать. И это внутренняя приятная пустота на месте привычного застарелого осадка, который, казалось, было не отскоблить и ничем не вывести, словно дала больше пространства возбуждению. Миша уже чуть ли не поскуливал, подаваясь бёдрами навстречу андреевой руке и чувствуя, как поджимаются яйца. — Помнишь, я сказал, что тебе не удивить меня, Миш? Сегодня ты смог. И ты большой молодец. А теперь покажи, насколько тебе хорошо. Миша взвыл, скользя костяшками пальцев по столешнице и совсем уж болезненно, должно быть, сжав бедро Андрея, кончил сильно, ещё долго чувствуя приятную пульсацию внизу живота. Завалился назад, опираясь Андрею на грудь и впервые за все это время оторвав взгляд от фотографий. Возбуждение ушло, но осадок обратно не спешил возвращаться.