Когда-нибудь

Когда-нибудь я напишу книгу. Она будет ни о чем, но и про всё на свете одновременно. А главное - про нас двоих. Про то, как ты признался мне тёмной ночью у берега в чувствах, как дрожали твои руки от нервов, и быстро двигалась грудная клетка, готовая от одного моего слова броситься в море. Я тогда стоял и не мог найти слов. А что можно сказать, когда перед тобой распинается о чувствах твой идеал? Любовь всей твоей жизни? Тот, кто сумел поразить твоё сердце так неожиданно, точно. Я был удивлён, в шаге от слёз, пока ты смотрел на меня своими перепуганными янтарно-жёлтыми глазами от тусклого света фонарей. Я сам чуть не бросился в море тогда. От страха, нервов. От тебя и от себя. Ты был прекрасен всегда. Высок, красив, хитёр, гениален. Твоя странность для других казалась мне лишь плюсом. Моё сердце странно ликовало, когда в иной раз какая-то мутная компания людей кидала на тебя презрительные взгляды. Это означало одно - ты мой. Нет, это не ревность, но я бы не пережил, пренадлежи ты кому-то другому. Наверное, мне не стоит так легко распоряжаться своей жизнью, раз могу от одной нашей ссоры пустить себя на корм рыбам или отдать душу дьяволу добровольно. И вот мы стояли в обнимку на набережной такие счастливые, влюблённые, больные. Ветер играл нашими волосами, но было плевать. Мы отдавали всю нашу ласку друг другу. Неумело, но с неописуемым желанием целовались, прижимались всё ближе, цеплялись руками за каждый лоскут ткани, надетый на нас. Проживали лучший день, как последний. Но жизнь и правда стала другой. Всё изменилось, как начал ты, мой любимый, делать с моим сердцем все, что благоразумится. Ты то ласкал меня, то ломал. Сжимал до посинения, свирепыми глазами наблюдал, как я в душе корчился от боли и молил о помощи, а вслух не мог произнести и слова. И писка. Меня унижали. Втаптывали в землю. Мешали с грязью и вынуждали плакать, пока не вырублюсь от изнеможения. Я скулил, барахтался, тратил последний запас кислорода, пока безуспешно ломал лёд над своей головой. Но я не мог. Что бы не делал, мы возращались к одному. Я столь ужасен. Я бился и страдал, выкрикивал в тиши ночной все маты мира, молил шёпотом и прощении и содрагался от слёз. На утро меня находили на мёрзлом полу без сознания или в чутком сне ежеминутно вздранивающего и всхлипывающего. Жалкого и брошенного. Я ненавидел себя. В этих отношениях я понял, насколько ничтожным по сути являюсь. Из раза в раз хотел рвать на себе волосы, душить, срывать голос и бить до крови своё ничтожное тело. Бросаться в чужие руки, запрыгивать на любимое тело, вжимаясь в него, как ребёнок , и шептать, чтобы тот не бросал меня никогда. Я твой. Я люблю тебя. Я без тебя никто. Не бросай меня, Руи, я не могу без тебя. Я зависим, мне тяжело. Прошу, спаси меня, я буду хорошим, я буду послушным. Я буду твоим мальчиком. Но я им не был. На следующее утро я просыпался с ним в одной кровати. Неважно в каком состоянии находился тогда, что мы делали всю ночь. Утром я буду делать вид, словно ничего не происходило. -"Ой, Руи, тебе показалось. Ты не ласкал меня всю ночь до помутнения рассудка, не не выпускал из кровати, прижимая к себе невозможно близко. Неправда, ты не говорил мне все комплименты мира. Это всё сон". Я не послушный.Я вредный. Я смущающийся и стесняющийся нашей любви, твоих слов. Всего себя. Если раньше был готов кричать на всю улицу, что ты мой парень, я тебя люблю, мы смогли, то не сейчас. Каждое" малыш, солнце, котенок " вызывало стадо мурашек, разрывало сердце. Оно до жути болело от любых ласк после ссоры, перепалок. Зализывать раны с тобой адски больно, но проживать всё в одиночестве было ещё больнее. Ощущение того, что я не достоин всех благ, данных мне тобой, преследовало, давило и топтало моё самолюбие. Я терял дар речи, жар припадал к щекам, дрожь в теле усиливалась. Я становился никем, я не был больше способен на то,что тебе хотелось бы. Я ужасен, беспомощен пред тобой. Как маленький ребёнок, не оправдавший ожидания единственных близких людей. Не более вредного зверька в клетке. Твои прикосновения зарождали во мне необузданный и неизвестный страх. Мои запястья вновь и вновь покрывались красной краской, саднящей с возрастающей силой. Я не знал, чего боюсь, но явно не тебя. Тебя я хотел любить, ласкать в ответ и радовать, хотя мог только лежать на полу и рыдать от очередной попытки помириться после ссоры. Но хуже игнор. Хуже, когда тебе плевать. Я пытаюсь вывести тебя на откровенный разговор, кричу, кручусь вокруг, а ты кидаешь на меня один безразличный взгляд и глухо произносишь "делай, как хочешь". И вот я снова маленький. Всем плевать на меня, мои заслуги. Слёзы глухо падают на пол, а мои детские ручёнки сжимают мягкую игрушку в своих крепких объятьях, слишком крепких для такого малыша, как я. Вот я подхожу на ватных ногах к матери и умоляю её побыть со мной рядом, медленно оседаю на холодный кафель и сжимаю в маленьких трясущихся руках её платье. А она молчит, даже не смотрит на меня. Ей плевать. Где-то сверху доносится "как хочешь, Тсукаса, ты уже взрослый", но половина слов до меня не доходит, ведь я весь в слезах трясусь то ли от холода, то ли от паники. Я не добился ничего,еле нашёл силы подняться и ушёл в свою комнату, кинув на мать единственный взгляд полный надежды. Но всё бессмысленно, ей было плевать. Она не замечала, как я в ночной тиши задыхался в комнате от панической атаки. Горло ужасно сдавило, я мог дышать с большим трудом. Руки и голова болели от частых ударов о пол. Ногти поломаны из-за часового шкрёба ими о ламинат. Не помню, сколько слез было тогда пролито. Знаю лишь, что безразличие нанесло мне одну из главных травм, оставшись триггером для меня на долгие годы. Стоило тебе это сказать, как я сразу поник.Голос тише, глаза в пол, пустой взгляд нехотя поднимался иногда на того, кто патался привести меня в чувства после нанесённой боли. Я скажу, что все хорошо, переживу, оставь меня. Я справлюсь. Уйду в комнату, запрусь и буду заседать в гробовом молчании, пока тишина не покажется тебе подозрительной. На трясущихся ногах ты зайдёшь в комнату, долго мучаясь с замком и надеясь на лучшее. Но уже вряд ли поможет. На нашей кровати ты найдёшь меня всего в крови. Из моих запястий, плотно прижатых к груди, будут идти мелкие струйки тёмной жидкости. Но этого достаточно, чтобы сменить цвет простыней с форфорового на могильно-винный. Моё лицо будет отвернуто от тебя, ведь мне ужасно стыдно. Ты заслуживаешь лучшего. Я не тот, кому ты должен дарить так много, а потом отнимать не меньше. Но ведь забирал из-за моего характера, моих травм. Будь я проще и лучше, никаких наказаний бы не было. Ты найдёшь на обоях маленькое "прости". Такое корявое. Явно писали из последних сил. Блеклое и местами совсем плохо читаемое из-за малого количества нанесённой на обои краски. Но даже так из пары букв маленькими каплями лишняя незастывшая коркой она бежала вниз. Неприятное зрелище, сопровождающееся металлическим смрадом. Но дышать я ещё буду. Медленно, тяжело, но буду.За каждый мой вдох ты будешь благодарить всевышнего, с большим облегчением и слезами на глазах считать про себя мой пульс. Но как долго я буду тут непонятно. Возможно, это последние минуты вместе. Ты держишь моё тело, прижимаешь к себе и плачешь, как никогда раньше. Я бы тоже хотел заплакать, ведь голос в голове говорил, что Руи и бровью не поведёт ну мою смерть. "Сдохни и не приноси проблем" - шептал он, надавливая на лезвие и проводя быструю полосу вдоль. Мои слезливые просьбы остановиться были для него лишь слабым шумом. Я не хотел. Мне больно, страшно, обидно, стыдно, но я открываю глаза. Смотрю на тебя своими пустыми налившимися красным глазами, потерявшими и намёк на превычный блеск. Я пуст, но ради тебя готов смотреть в твои прекрасные жёлтые омуты, пока вновь не потеряю сознание. Я скажу тебе, что люблю. Люблю больше всех на свете. Мой хриплый голос запомнится тебе надолго. Его тихое звучание станет посещать в кошмарах, возвращать в этот роковой день из раза в раз. А меня, возможно, уже не будет рядом. Я не смогу обнять и успокоить, вытирая твои горькие слёзы. Прости меня. Я просто хотел, чтобы меня любили, но не умел ни принимать, ни дарить.