о снах, что делают больно.

*** луна, беззастенчиво подглядывающая через окно, своими мягкими лучами поглаживающая рассыпавшиеся по подушке прядки, отдающие от её света серебром, тихонько не спала и в очередной раз наблюдала. её маленькие друзья-звёзды, бесконечные и ещё более заинтересованные, чем она, в своём обычном деле – сопровождении, – отблёскивали едва заметно, затмённые полой бесстыдницей, но так же смотрели. смотрели и светили, не прекращая. и было, за кем и для кого. был тот, кого хотелось сопровождать, за кем нужно было смотреть и кого любить можно настолько, что потерять всевозможные рамки приличия было совершенно не страшно. герой, свернувшийся в клубок, моментами шумно вздыхающий, неспокойный даже в бессознательном состоянии. путешественник, что вновь плакал, сам того не осознавая. его пальцы, освобожденные от постоянных оков в виде перчаток, от этого казавшиеся совсем некрепкими, сжимались в парадоксально крепком кулаке, а руки слабо подрагивали... что-то эдакое снилось ему и на этот раз. на постоянной основе что-то виделось герою во сне, что был так силен, сияя безустанно, восхищая весь тейват изо дня в день, но при этом являясь жутко одиноким в своём горе. его печальные всхлипы были едва различимы, но если бы их услышал хоть кто-нибудь, то наверняка погрузился бы в невероятное отчаяние. только вот маленькая девочка, что была всегда рядом, беззаботно посапывала на соседнем месте, даже не шелохнувшись.. настолько та устала и погрузилась в дрёму. зато мир улавливал всё. всякая слезинка, сорвавшаяся с щёк и утонувшая в подушках, не была проигнорирована его немыми спутниками. каждая обливалась мерцанием бескрайней луны, холодя нежную кожу, и падала, неприятно вымачивая ткани, а всякий всхлип отдавался небольшим эхом. ведь настолько отважного, готового на всё ради той, что во снах вновь мучала своим появлением, нельзя не замечать. да и его просто напросто не может быть не жаль. все действительно жалели бедного путешественника — мягкий ветер, проходя сквозь открытое окно и задевая тюли, осторожно ходил по комнате, целуя чужой оголённый лоб, и поглаживал солнечные кончики волос, чуть их поднимая. от этого же ветра нежно шумела трава, слагая оды о человеке-солнце, и вода в фонтанах сливалась с ней, дополняя торжественную песню… но тут, наконец, поспел запоздалый гость, давший о себе знать одной лишь скрипнувшей дверью. и стоило только явиться тому, кого так заждались, как вся округа затихла, давая вошедшему возможность поддержать героя самостоятельно. и адепт аккуратно, чуть ли не со страхом, начал ею пользоваться. бесшумно скользнул в комнату, скинув в угол копьё, с которым доселе надолго никогда не расставался, и замер, опустив в бессилии руки. правда, лишь до тех пор, пока к нему не пришло осознание того, что путешественник сжался сильнее, отчаянно пытаясь приблизиться к кому-то, видному ему одному. его золотые ресницы дрожали, а из-под них лились реки, наверняка обжигая лицо, пока безрадостный вой героя неожиданно всё крепчал и крепчал, становясь всё громче и громче, чуть ли не сводя с ума. это невыносимо. это было просто невыносимо. и сяо, впервые за казавшиеся вечностью годы, прошедшие с тех самых времен, вновь ощутил себя невероятно маленьким, жалким существом, неспособным ни на что — ни на искреннее сожаление, ни на проявление разбушевавшихся в груди чувств. наотмашь ударила мысль о том, что нужно действовать, иначе... в воспалившийся от жутких переживаний мозг пришёл порыв, приказывающий разбудить, обнять, просто сделать хоть что-то!.. и он впервые не был подавлен. безнадёга давила, удушая, отчего сяо не оставалось ровным счётом ничего, кроме этого самого импульса. и адепт, под укоризненным взглядом звёзд, всё же рванулся к кровати. и только лишь у неё ему пришлось усмирить половину своей прыти, пытаясь не позволить себе самому расчувствоваться окончательно, задрожать, невероятно боясь. он нервно выдохнул, давая себе последний шанс на шаг назад, но встряхнул головой, решаясь. приземляясь на колени одним, слитным движением, осознал, что как раньше больше не будет… и пусть и понимая, что действует не так, как должен, что что-то внутри ломается, сяо проигнорировал всё на свете, крепко-крепко сжимая итэра в своих объятиях, не смотря на мириады мыслей в голове, рассыпающихся и оглушающих его. запуская ладони, ежедневно окунающиеся в чужую кровь, в растрепанные волосы, пятерней перебирая податливые пряди, он пытался отдать хоть часть своей любви бедному, всё ещё не проснувшемуся, но затихнувшему путешественнику. где-то глубоко внутри он уже сожалел, что поступил подобным образом, позволив себе жуткую вольность, но отступать и предпринимать что-то другое было уже поздно. сяо почувствовал, как осторожно, явно не желая спугнуть, двинулся итэр, с опаской раскрывая глаза. из них вновь хлынули оставшиеся слёзы, неконтролируемые юношей, а зрачки наверняка неприятно защипало от неожиданно ярких лунных лучей, бьющих прямо ему в лицо, но он вперился в адепта неотрывным, непонимающим взглядом. — ты всё-таки пришёл? – прошелестел путешественник осипшим голосом. в ответ ему просто кивнули. а после, не разрывая зрительного контакта, подхватили одной рукой за подбородок, переползая на нежную шею, кончиками пальцев поглаживая выступающие позвонки, затылок. на душе путешественника было совсем нехорошо, почти ужасно – словно множество стрел вонзалось в сердце, а солнечная девушка, выглядящая точь-в-точь, как его отражение в зеркале, ещё и проворачивала их с особым остервенением. и только сяо, наконец-то находящийся рядом, не давал разбиться окончательно. немой вопрос, повисший в казавшемся невероятно тяжелым воздухе, и короткий кивок, после которого итэра обняли покрепче. а позже, ещё находясь в раздумьях, адепт медленно, наблюдая за реакцией, ласково коснулся его носа обкусанными губами. и, не встретив ни сопротивления, ни какого-либо отвращения, а наоборот, только лишь отчаянную отдачу, также бережно поцеловал в скулу. и так до тех пор, пока смелость его не иссякла, а всё лицо итэра не запылало от нежных прикосновений и желания вновь разрыдаться. и, несмотря на бесконечную, мучащую тоску, живущую в итэре всё время, он понимал, что должно стать легче, если итэр ею поделится. отчего он поделился накипевшим за годы, впервые не совладав с собственными чувствами. не промолчав. путешественник шептал, передавая каждую деталь из сна внимательному сяо, преданно сидящему перед ним на коленях. он говорил и говорил, не прекращая, до саднящей боли в горле рассказывая обо всём том, что его беспокоило, красочно описывая, каким нелюдимым был лес в его сновидении и какой же чуткой, но при этом безумно неприкосновенной казалась сестра, ведущая его, доверчивого и неотказного, по нему. в особо эмоциональные моменты он ощущал, как адепт стискивал его ладони в своих, отдавая всего себя поддержке и служа той самой опорой, в которой итэр так нуждался этой ночью. постепенно отлегало. сегодня из него вышло всё то, о чём он так долго думал. чем страдал. и путешественник бесконечно устал. доспать заслуженные часы отдыха ему помогли лишь чужие, мощные руки, жмущие к себе, и теплые губы, вновь и вновь касающиеся его лба, когда золотые брови опять напрягались, выражая боль и недовольство. ** всё произошедшее – единственное, о чём паймон ни за что не поднимет разговор, пусть и запомнит навсегда. с самим итэром, по крайней мере, она точно никогда это не обсудит. и даже виду не подаст, несмотря на невероятное желание рвануться к нему с утешениями и извинениями за то, что она припоздала, проснувшись не сразу. лучше продолжать придуриваться. и даже тогда, когда внимательные, желтые глаза прожгли её взглядом, она не позволила себе шелохнуться, пусть и понимала, что провалилась. нужно молчать. ради путешественника можно потерпеть абсолютно всё. и с чудаком в их кровати, к сожалению, тоже придётся смириться.