We start from here.

Ким Хонджун до безрассудного влюблён. Его ведет от передоза чувств и заносит так, что становится дурно. Он втюрился, как подросток, безумно сильно. И это полный пиздец, потому что его жизнь не романтическая дорама, чтобы сопливо воздыхать сквозь слезы. У него эмоций ограниченный набор и все в диапазоне бесконечной усталости, а отхаркнуть какую-нибудь нежную поебень даже близко не в его стиле. Поэтому Хонджун бесится, рычит на всех и прячется в студии, ныряя с головой в работу. Но новый трек выходит полнейшей хуйнёй и отправляется в мусор. Он размяк. Для него влюбленность — это смертельный диагноз. Собственные чувства душат, ударяют под дых, вышибают мысли, оставляя с непонятной внутренней пустотой, с ужасающим осознанием неиспытанного и неизвестного. Катись оно всё к чёрту, включая себя самого, потому что так, сука, нельзя. У него карьера и новый альбом, а не сраная любовь. Ему и за бесплатно не сдалось всё это дерьмо. Любить себя самого — прекрасная аксиома. Хонджун полностью с ней солидарен, потому что Ким Хонджун самодостаточен без грёбанного любовного придатка, ебущего мозг. Как же он, блять, жил счастливо, когда в его жизни занимала место только музыка. Не умеет он так, как в сопливых мелодрамах. Чтобы с нежностью, чувствами, чтобы красиво и романтично. Правильно, как надо, с букетами, свиданиями и прочей шелухой. Ему тяжело признаться в чувствах, впустить в сердце и обнажить душу наизнанку. Открыть весь внутренний мир, как на вскрытии, мол, исследуй, милый, изучай. Но он готов отдать всего себя, потому что по-другому не получится. Не выйдет. И оттого, мразотное чувство уничтожает его. И может, думает Хонджун, двадцать пять лет для первой влюблённости это до неприличия поздно. Но вот как есть. Как вышло. И стремает его от этого не по-детски. Каждое это новое чувство, новый порыв пугает его до усрачки, будто жизнь это хоррор. Он чувствует себя не в своей тарелке, кончает водить ручкой в блокноте с очередным паршивым текстом, отбрасывая её в сторону. Валится на спинку кресла, ужасно уставший от всей этой поеботы. Потому что никто не говорил ему, что чувствовать — это тяжело и утомительно. Хонджун берёт в руки телефон впервые за вечер, листает десяток мемов, присланных Уёном. И сообщение от Сонхва, куда ж без этого. Будто он не въелся в мозг, будто и без того не влезает в мысли постоянно. Хва-хён: Как ты? Вы: Работаю. Хва-хён: Опять допоздна? Вы: Посмотрим. Хва-хён: Уён готовит ужин на всех. Тебя ждать? Хонджун жмурится от усталости. Ему дурно и как-то до странного счастливо, потому что Сонхва заботливый, идеальный, нежный, и Хонджуна от него ведёт с нереальной скоростью и катастрофическими с последствиями. Это ненормально и неестественно. Но вот. Приехали. Конечная. Тяжелый вздох вырывается шумно, Хонджун съезжает вниз, мечтает отключить себе разом все чувства, мечтает не знать Сонхва, мечтает завалиться поспать на недельку, а потом будь что будет. Он слишком устал, чтобы ебать себе мозг. У него завал, потому что скоро очередной камбек. И Хонджун ведет себя, как последняя мразь, раздраженный из-за свалившейся отвественности. Бесящийся из-за своих, откровенно лажовых проёбов, от того, что и сил тоже нет, а чёртово «я сам, я — Лидер» уже душит его. Вот как заколебало. И от самого себя мерзко так, что пиздец. Сонхва и чувства к нему не делают лучше. Хонджун не всемогущий бог, и его нервы не из железа. На нынешние вторые сутки без сна, он заебался, задрался, устал настолько, что хочется просто упасть. Сил нет даже думать, словно мозг закоротило и выбило все пробки. Вы: В другой раз. Хва-хён: Заехать к тебе? — Твою мать, — едва слышно шепчет себе под нос, потому что Хонджун не знает, что ему на это ответить. Разумеется, Сонхва нужно влезть всюду. Вклиниться в каждую минуту жизни Хонджуна, прирасти кожей, словно вот тут он и должен быть, где-то под ребрами Хонджуна. Со всеми его ебучими понимающими взглядами и снисходительной улыбкой. Как будто так вот и надо — рядом. Со своими глупыми шутками, переживаниями и завуалированной долей заботы или беспокойства, и вечного желания напомнить о себе. Оказаться везде, где не надо, куда не просили, не звали, не хотели, но вот он — ворвался, вломился, уничтожив спокойствие Хонджуна. Поселился внутри, стал частью вселенной, заменив собой солнце и звезды, и Хонджун тонет. Тонет в Сонхва, в чувстве беспомощности перед ним, в желании им обладать, сгрести в охапку, чтобы просто был рядом, молчал, не говорил ни слова, без своих замечаний и ненужных вопросов. Не вгоняя Хонджуна в ненужные потуги вырвать из себя что-то важное, пугающе откровенное, необходимое. Мысли о Сонхва пленят сознание, и то ли усталость, то ли Хонджун так сильно скучает по Сонхва, но не замечается даже дрёма. Хонджун ей не сопротивляется, слишком вымотанный, чтобы сделать хоть что-то, слишком отчаянно заколебавшийся для любых телодвижений. Впервые за несколько дней действительно получается расслабиться. И на сколько часов он отрубился прямо за столом, в рабочем кресле, Хонджун не знает. Слышит только чужой спокойный, мягкий голос, ощущает, как несильно тормошат. В сознание приходит неохотно и быстро. Он матерится, взглядом упираясь в спокойное лицо Сонхва и уточняя какого хуя. Двигаться нет никаких сил и спина болит совершенно издевательски. Ситуация просто жопа. А Сонхва спокойно ждет, мягко улыбаясь. Не перебивает и выглядит невозмутимым, но разве что не довольным. И Хонджун резко сдувается. Смотрит совершенно бестолково Сонхва в глаза и тонет в нем. — Ты закончил, Джуни? Поедем домой. — Какая мразь тебя сюда впустила? — осведомляется Хонджун. Сонхва не отвечает. Он смотрит на Хонджуна, как на ребёнка. Смотрит молча и будто в душу заглядывает, словно знает все его мысли, секреты, каждую грязную тайну. Что-то скручивает внутри от этого взгляда, хочется не то просто остаться, не то послать к чертям, чтобы не приходил больше, чтобы не въедался в мозг, не преследовал, не вызывал больше никаких чувств. Чтобы, наконец, отпустило, а то как-то невыносимо совсем. Хонджуну это не нужно. Это временно и обязательно пройдет. Он не понимает зачем ему эта любовь, совсем не втыкает, но черт возьми, как же неимоверно, неудержимо хочется вцепиться в Сонхва и не отпускать. Хонджуну стоит сделать хоть что-то, не быть последним ссыклом, молча варясь в котле необъяснимых неуемных эмоций. — Я же сказал, у меня работа. Нахуя припёрся? — Ты отсюда уже неделю не вылезаешь. Подумал, стоит заглянуть, — как-то слишком просто выдает Сонхва, пожимая плечами. Будто бы ничего такого не говорит. Будто бы тащиться через весь Сеул поздно вечером на студию после тренировки — это так, нихуя. Хонджун бестолку бесится, оттого, как тепло ему становится и как приятно. Не задается лишними вопросами, перенаправляет все свое смущение, всю непрошенную, вконец заколебавшую любовь в злобу. На Уёна, который решил готовить ужин для всей команды, на того долбоёба, что впустил Сонхва. На самого Пака, в конце концов Хонджун не маленький ребёнок и ему не нужна нянька. — Тебя это вообще как ебёт? — выходит даже грубее, чем хотелось. Резко, и откровенно враждебно. Сонхва выглядит уязвленным. Всего на мгновение, но Хонджуну становится не по себе. Вся его агрессия разом спадает, заменяется тянущим противным чувством вины. Он вздыхает, закрывая глаза, массирует себе лоб двумя пальцами, спешит сменить тему. — Извини. Ты прав, я устал, поехали отсюда. — Тебе стоит больше отдыхать, — тихо говорит Сонхва. И Хонджун бы рад согласиться, плюнуть на все, отказаться нахуй, но не может. Не может и Сонхва об этом знает. Прекрасно знает, соображает своей красивой головой. И поэтому Хонджун даже не отвечает, фыркает только, поднимается с места, хватая ключи. — Отвали, я хочу спать, а не слушать нотации от мамочки Сонхва, — выдыхает устало он, закрывая двери студии. Сонхва язвительно улыбается, вскидывая бровь, и Хонджун внутренне стонет, хочет повернуть время вспять и ничего не говорить. Или не встречаться никогда с блядским Сонхва. Заебал уже откровенно, в самом деле. — Если тебя заводит эта тема, — Сонхва развязно тянет слова и выглядит чертовски похабно, что Хонджун хочет прижать его к стене. — то, мне стоит называть тебя папочка? Хонджун выпадает в осадок. Тормозит, рассматривая Сонхва мрачным взглядом. — Это мерзко, Сонхва, — он чувствует, как пульсирует мозг в черепной коробке, как сердце быстро заходится где-то, где ему совершенно не положено быть, а Хонджун просто не может, не вывозит, не понимает. — Не нравится? Па-по-чка, — Сонхва улыбается еще развязнее, оглядывается по сторонам, дабы удостовериться, что никого кроме них тут нет, пихает руки в карманы возмутительно обтягивающих джинсов, которые совершенно шикарно облепливают его длинные стройные ноги. Выглядит слишком горячо, у Хонджуна в животе от его вида сладко тянет несмотря на адскую усталость. — Прекрати, — угрюмо отвечает он, выдергивает ключ из замка и направляется к выходу. Хонджун чувствует себя загнанным в угол. Сонхва фыркает где-то за спиной, не спеша нагоняя, поворачивает голову и смотрит таким потрясающим взглядом. У Хонджуна перехватывает дыхание и дай боже сил ему не засосать Сонхва, потому что тогда будет ёбанный финиш. Он не готов к последствиям этой ядерной бомбы. Не готов к разъяснениям. Ему банально страшно, что это будет конечной чертой их дружбы. Но Пак, конечно же, не останавливается. Он нащупал слабое место в обороне Хонджуна и бьёт точно в неё. — Что же тогда тебя заводит, Джун-а? — в тоне Сонхва много веселья и ехидства, откуда только все это взялось? Переобщался с Уёном? Хонджун смотрит на это до безобразия довольное лицо, сверкающие до непозволительно ярко глаза. И тонет, тонет, чтоб его, безумно так, будто бы пьян. Не может отвести взгляда и ощущает, как копится вокруг них напряжение. — Тишина. Сделай одолжение, заткнись. — Выпаливает он и Сонхва поднимает брови в фальшивом удивлении. — Правильно понимаю, что ты хочешь, чтобы у тебя на меня встал? Хонджуна коротит прямо в мозг, он смотрит на Сонхва, долго и совершенно тупо, без единой мысли в голове, чувствует внутри только опустошение. Теряет контроль над собственными действиями. Вдруг резко приходит понимание, что они стоят как вкопанные, непозволительно близко. Посреди коридора компании и пялятся друг другу в глаза. Когда остановились — непонятно, они едва прошли пару метров, на самом деле. Хонджун, словно зачарованный, продолжает смотреть на Сонхва, когда тот делает шаг, сокращая между ними расстояние. Хонджун срывается с места в карьер, кусает чужие пухлые губы и пальцами правой руки ведёт по его боку. Прижимает ближе к себе, не хочет отпускать больше никогда. Сонхва стонет в поцелуй чертовски тихо, но Хонджуну как выстрел в голову. Ещё движение рук, губ. Ещё один похабный стон и всё. Ему страшно, что сейчас всё так закончится, что мимолётное наслаждение спадёт и будет очень хуёво. Но Сонхва зарывается пальцами в его волосы, тянет их назад, вжимается сильнее — еще чуть-чуть и залезет на Хонджуна. А он и не думает, не хочет останавливать. Он ёбнулся, двинулся от этого поцелуя. Внезапно оказывается, что это всё, что нужно было Хонджуну последние пару дней, несколько недель и может быть даже месяц. Внезапно — поцелуй с Сонхва лучший в его жизни. И он уверен, что больше не отпустит Сонхва, не сможет, что если завтра они не проснутся в одной постели, то мир рухнет и солнце погаснет. Хонджун медленно отстраняется, Сонхва перед ним выглядит горячо и обдолбано, тянется за ним, абсолютно бездумно, а потом хмурится, смущенный. Губы от этого самодовольно кривятся в ухмылке. Потому что Сонхва на нём тоже помешан, теперь это уже пиздец как очевидно. Он гладит Сонхва по щеке, чувствует в груди растущую нежность и топчет это чувство нахуй, других хватает по горло. Пак льнет к нему, словно кошка, жмётся всем телом ближе, смотрит совершенно влюбленно и непозволительно жадно, Хонджуну хочется утонуть в этом взгляде. Неебически необходимо. Пак Сонхва — новая жизненная потребность. Они целуются еще, жмутся друг к другу, в пустом коридоре. Уставшие, но слишком упрямые. В голове абсолютно пусто, непозволительно кайфово от общей страсти и слюнообмена. Хонджун стонет, качает бёдрами, укладывая руку на поясницу Сонхва, готовый простоять так всю ночь, не в силах оторваться, отойти подальше. Но стоит, потому что не время и не место. В конечном итоге они расходятся, идут на парковку, держа приличное расстояние друг от друга. А потом сосутся в машине, лапая друг друга, словно подростки. Хонджун трахнет его завтра утром — факт, потому что сейчас у него нет сил ни на что. Он двое суток не вставал из-за рабочего места. Представить только, как ужасно, должно быть, от него после этого несёт, но Сонхва продолжает вжиматься в него и самозабвенно лизаться. Когда они наконец-то умудряются расцепиться, справиться со всеми конечностями, времени уже за полночь. Хонджун смотрит на Сонхва и чувствует себя одержимым, привязанным, влюбленным. И Пак это знает, читает во взгляде. Улыбается самодовольно. Спрашивает: — Эй, Джуни, я могу называть тебя папочкой? Хонджун раздраженно цокает, советует заткнуться, пойти нахуй со своими приколами, отворачивается смущенно, потому что да. Может. Хонджун сделает все, что Сонхва попросит, потребует, прикажет. Сонхва фыркает и выруливает в сторону своего общежития. Хонджун недолго ворчит по этому поводу из вредности. Но улыбающийся Сонхва рядом выглядит безобразно гармонично. Они тихо переговариваются во время поездки, обсуждают работу и последние сплетни. От этого разговора как-то спокойно и уютно, что Хонджуна клонит в сон. А следующим утром они просыпаются вместе. В одной кровати и на мгновение всё кажется каким-то дурным сном, больной фантазией Хонджуна, но Сонхва оказывается сверху, целует мокро и глубоко, стаскивая одежду. Он выглядит прекрасно, пока Хонджун облизывает его член. Сонхва не затыкается даже во время минета. Ким в ответ кусает его за сосок и толкает пальцы обслюнявленные пальцы в горячее сухое нутро. Пак от этого стонет совершенно по-блядски, матерится, путается пальцами в его волосах. Хонджун вылизывает его чуть ли не везде, доводит его до оргазма, даёт понять, кто здесь главный и кто папочка. Сонхва дрожит, тяжело дышит и выглядит прямо как в дешевом порно. Хонджун окидывает его восхищенным взглядом, облизывается, поглаживая чужую коленку, слышит довольное: — Языком работаешь в постеле не хуже, чем на сцене. Хонджун хватает его без всяких сожалений и Сонхва хрипло смеётся, по-домашнему, его такого — голого, довольного, красивого сложно не любить. И Хонджун любит, и любит очень старательно, до мокрых простыней и скрипа кровати. Их прерывает чей-то мобильник, трезвонящий под подушкой. Хонджун раздражённо рявкает в трубку, рычит недовольно в сторону звонящего. Сонхва возмущённо, даже испуганно, шипит и требует вернуть ему телефон. — Это всего лишь Минги, — отвечает Хонджун, сбрасывая вызов. Целует Сонхва в его прекрасное лицо и без особого желания поднимается с кровати. Внезапно оказывается, что вчера он так и оставил свой телефон на столе в студии. Оказывается, что Минги ждет его в компании, чтобы показать свои наработки к новому альбому. Забавно, что мир за пределами спальни Сонхва всё ещё существует, не провалился в ад, не остановился и жизнь там идёт своим ходом. — Мне надо на студию. Я воспользуюсь вашей ванной? Сонхва улыбается в ответ, сладко выгибается, потягиваясь, и кивает в сторону двери, говоря что-то про запасную зубную щётку в шкафчике. Вставать он, кажется, совершенно не собирается. Хонджун шлёпает его по ляжке и требует завтрак, а после стоя в душе, чувствует себя абсолютно счастливым.