мировое вознаграждение

только люди и только дельфины знают зачем заниматься сексом давай расцарапай мне спину так, чтобы достать до сердца       грязь — щенки. видеопроигрыватель журчит электричеством: на экране искажаются лица дешёвой драмы. кухня сипит, свистит и дышит. «на-ка-ха-ра» звучит приглушённо, будто забивается крышка гроба или фантомное тиканье часов (когда осаму выбил стекло кулаком, они навсегда встали, 04:17). осаму зарывается в копну волос: сигареты и серость бьют по носу. чуя дёргается, но остаётся стоять, зажав кухонный нож в руке, не дышит. — ты меня боишься, — игриво, с издёвкой, с насмешкой, — боишься, — подытоживает осаму, запуская руку под полинявшую футболку, смеётся. чуя ёжится от пальцев на животе, сгибается пополам, пытается увернуться. закрыться. сбежать. — я тебя ненавижу, осаму, — шепчет он, чувствуя, как глаза стекляннеют, — не-на-ви-жу, — медленно, неуверенно. напуганный. чую трясёт, когда дазай резко прижимает его спиной к холодной стене. падает рамка, в которой за слоем пыли скрывается фотокарточка из прошлой жизни: чуя улыбается, пока дазай целует его в губы. в тот день шёл дождь, они насквозь промокли. на плечах чуи пиджак, который должен был спасти, но не вышло. а сейчас всё иначе. совершенно, совершенно иначе. чуя уворачивается от поцелуев, касаний, слов. вот-вот заткнёт уши и сядет на пол маленьким ребёнком, увидевшим как пьяный отец избивает прожжённую спиртом мать. кровь! крик! нож! только вместо крови — сперма, вместо крика — стон, вместо ножа — чужие пальцы-лезвия. дазай никогда его не щадил. когда-то давно, чуе казалось, будто мир — огромная кружка молока, у которой разбиты края и с каждым глотком снег окрашивается в красный, и осаму всегда забирал эту кружку из дрожащих рук; сейчас же мир сжимается до крошечной точки, когда чуя чувствует, как немеют ноги. валится на кафель и кажется разбивает что-то важнее головы. внутри неприятно растекается жар чужого тела, на ресницах застыли слёзы, рот раскрыт в немом крике. одежда разорвана и навсегда испорчена. боль фантомная, но вполне ощутимая. дазай вздыхает и поднимает дрожащего чую с пола. в его руках он кажется совсем маленьким, крошечным. будто мёртвый птенчик в клетке или пожелтевший осенний лист. дазай укладывает чую на постель, аккуратно целуя в родинку на шее. переодевает и накрывает одеялом, заправляя потускневшие волосы за ухо. — что же ты сделал с собой, мой бедный мальчик, — звучит уже без насмешки, с сожалением, — мой милый накахара? чуя молчит, но не отворачивается от дазая. повернуться спиной к хищнику равносильно подписанию смертного приговора. подушка вся мокрая, слёзы скоро затопят не только его, но и всю маленькую квартирку, где из примечательного только балкон, усеянный окурками. она вся насквозь пропахла дешёвым кофе, потом, сигаретами и сексом. смердит. дазай что-то говорит, но его голос не успокаивает как раньше. чуя пытается вспомнить, чувствовал ли он себя в безопасности хоть когда-то или всего лишь пытался быть счастливым? он не помнит, да и уже не важно.

***

чуя засыпает не сразу: долго лежит с открытыми глазами, но ничего перед собой не видит. только слышит, как дазай уходит на балкон через кухню, хлопая дверью. в полной темноте он думает лишь о том, не разбилась ли его любимая кружка с японской птицей на ручке и не слетела ли дверь с петель. насчёт кружки он переживает больше — это подарок матери, который она успела вручить ему за несколько дней до смерти. печень устала бороться с вечным алкоголизмом и решила отказать; чуя думает (уговаривает себя), что так всем лучше. женщина больше не страдает. сон, болезненный и кошмарный, настигает его на моменте похорон матери. чуя тогда не плакал, а лишь держал дазая за руку и прятался под чёрным зонтом от ненавистных взглядов родни. дазай тогда был единственным лучом его надежды — родственники навсегда отвернулись от теперь уже сироты и тайно желали смерти. он всегда приходил без приглашения. он всегда был навязчивым духом, пряным запахом надежды на хорошую жизнь. он всегда включал выступления японских пианистов на маленьком, еле дышащем ноутбуке и обнимал дрожащего от холода и слёз чую. он всегда был рядом, когда чуе было нужно. в тот день, ночью, пошёл первый снег. часы совсем недавно пробили полночь, но чуя уже несколько часов сидел в коконе из объятий и слов утешения. в ту ночь они впервые поцеловались. нежно, бережно, аккуратно. с мягкими паузами и словами о вечной, исцеляющей любви. в ту ночь чуя был по-настоящему счастлив. целовал ли дазай его сейчас? целовал. с животной жестокостью, похотью, жаждой. под каждым касанием губ расцветал ликорис, болящий и плачущий, кровавый цветок. чуя отдалённо напоминал бродячую псину: раны не заживали, укусы кровоточили, синяки сверкали, а взгляд дрожал и метался.

***

солнце слепило глаза из-под незакрытых штор. чуя боится их открывать, боится увидеть перед собой чужие каштановые волосы. поворачивает голову и раскрывает глаза — никого. смотрит в потолок и пытается понять, почему в квартире так тихо. даже машины за окном не ездят — вакуум. тишина режет слух. чуя боится вставать. боится наткнуться на дазая. ему кажется, будто прошла уже целая вечность и дазай должен был издать хоть звук, но нет — тишина. настораживает и радует одновременно. чуя надеется, что он ушёл по делам и вернётся под покровом ночи, когда тот уже успеет притворится спящим. робко ступая по узкому коридору, чуя убеждается, что в квартире он один. становится спокойнее, мышцы расслабляются и вроде-бы всё хорошо. зайдя на кухню, на него моментально налетает чувство тревоги: всё осталось на тех же местах, где они закончили прошлой ночью: продукты лежат нетронутыми, нож отброшен куда-то в сторону, а на полу блестят осколки любимой кружки. всё же разбили. у чуи дрожат руки, когда он собирается выкинуть разбитые стёкла в мусорное ведро, руки снова мокрые от слёз и крови (края стекла оказались слишком острыми), не хватает одного осколка. чуя поднимается с пола и начинает судорожно искать недостающий осколок. взгляд цепляется за лист бумаги на столе, которого прошлой ночью на нём не было. лист, весь скомканный и жалкий на вид одиноко лежит на пустом столу. чуя разворачивает его дрожащими руками, читает. « прости меня, нахакара. думаю, я причинил тебе много боли и ты сам будешь рад тому, что наконец-то обретёшь свободу. в ящике моего стола лежит конверт с деньгами — это тебе на первое время и новую кружку. не вызывай скорую.                                           твой дазай. » чую трясёт, колотит и выворачивает наизнанку. судорожно проверяет телефон, но пропущенных на нём нет. пытается позвонить дазаю. боится. электронная мелодия звонка доносится из ванной. дверь открывается со скрипом и тяжестью. веет холодом. на полу растекается красная лужица, течёт к босым ногам. вода в ванне тоже кроваво-красная, липкая, холодная. она чуть не доходит до шеи, но скрывает вспорытые вены. чуя не сразу замечает зажатый в руке осколок кружки. осознание приходит не сразу. дазай осаму умер.