Витебск-Таллин

Совсем, совсем темно. Даже в самую холодную и колючую зиму не было так темно. Или это в глазах плывет? Старые кроссовки уже расклеивались, в них попала вода и намочила носки. Ужасно неприятное ощущение. Он облокотился на стену вокзала, встав лицом к путям. Скоро прибудет электричка. Вокруг, что странно для него, не было ни души. Обычно на вокзале даже в ночное время суток можно встретить определенный контигент людей, но сейчас даже их не наблюдается. На путях не было ни одного состава, а вдалеке был лес. Густой... в темноте он выглядел ещё более завораживающе. Может, прогуляться там? Когда-нибудь обязательно стоит. Пройти через пути, когда поездов не будет, перелезть на соседнюю платформу, найти дырку в заборе, и уйти в лес. Он, наверное, не глубокий. Может и не лес вовсе, а высаженный участок в три берёзы, который скрывает находившиесю за ним деревню. А может, и глубокий. Может, и с живностью. Может, здешние машинисты не любят эти места из-за выбегающих на пути лисиц. Надо будет спросить. Да, обязательно. Нужно будет всё-всё узнать про это место. Он достает из кармана пачку сигарет. Полную. Достаёт сигару, вставляет в зубы, тянется за зажигалкой, и слышит грубый, прокуренный мужской голос чуть ли не в метре от себя. — Угостишь? Юноша поворачивает голову. Слева от него стоит мужчина лет 40, с густыми усами. Лицо его уже было покрыто множеством морщин. Вообще, так и не скажешь, что он сильно в возрасте, но что-то в нём выдавало не то прожитые года, не то жизненный опыт. Нависшие веки, потрескавшиеся губы, а на коротких чёрных растрёпанных волосах фуражка, которую носили во времена СССР. Такого мужичка ожидаешь встретить водителем старого вазика, который будет рассказывать о своих детишках. Юноша смотрит на пачку сигарет, а после протягивает её мужчине. Тот, из соображений вежливости, берёт лишь одну. — Да всю берите, — Произносит парень. — Я бросаю. Мужчина усмехается, но пачку берёт. Достаёт из неё одну сигарету и вновь поднимает глаза. Они у него были зелёные. — А огоньку не будет? Парень протягивает ему зажигалку. Руки у мужчины такие же уставшие, как и лицо. Все в шрамах, царапинах и складках, а вены торчат, приобретая фиолетовый оттенок. По рукам можно было понять, что работал он на заводе. Он вставляет в зубы сигарету, прикрывая рукой огонь от ветра. Выдыхает дым, глядя на лес. — Куда путь держишь? — Спросил он, повернувшись в сторону лохматого шатена. — В Витебск. Потом в Таллин. А потом куда пальцем попаду на карту, туда и поеду. — Ну вы даёте.... — Мужчина усмехнулся. — Вот в моём юношестве был выбор, куда поехать — либо на базар, либо в клуб. Даже до города только по субботам в 9 утра одна единственная маршрутка выезжала. Нет, ты не подумай, что я нотации читать собрался, просто... так жизнь меняется.... — Я не местный. — Да я уже понял, по твоему наряду то... у нас таких джинс не продают. Как попал то сюда? — Ругаться будете. — Право, куда ж мне. — Не помню. Пьяный был. Просыпаюсь дома у какой-то девушки... красавица та ещё. Длинноволосая блондинка с голубыми глазами. Мужчина рассмеялся, выдохнув сигаретный дым. — Хорош брешить. — Не верите? — Я в этой деревни самый молодой, остальным уже под пятьдесят лет. Длинноволосая блондинка.... вот удумал. Юноша улыбнулся, а мужчина присел на скамейку рядом. Колени его неприятно хрустели. — Ладно, можешь не рассказывать. Хотя, тебе, наверное, уже и неважно, что говорить.... на жизнь пожалуйся хоть, что-ли. — На что жаловаться? Нечего. — А чё-ж стоишь тут тогда? Юноша сел рядом с мужчиной. Тот помолчал пару секунд, и как-то грустно кивнул. — А я машинистом работал. Вот прям здесь. Мечта всей моей жизни была. Когда я маленький был, нам только только сюда рельсы провели. Матери с рождения не было, умерла при родах, отец меня воспитывал. Бабушка ещё была, но у неё от работы на заводе зрение почти пропало. Накормила меня один раз так со слепу краской вместо сметаны, хе-хе, я чуть коньки не отбросил... вот и отец стал меня с собой на работу брать. В город. Мы всегда самые первые на станцию приходили, и я его вопросами закидывал. А почему, папа, поезд шумит? Почему, папа, двери сами по себе открываются? А ему почём знать? Он из металла кольца делал. Сначала пытался мне вразумительные ответы давать, а потом перестал. Я как полоумный по вагонам носился. Все мечтал к машинисту зайти... хотя бы просто посмотреть, как это у него так выходит, кнопочки нажимать, и такую махину везти по двум кускам металла... не пускали меня, конечно. Но я послушный был ребенок, только в поезде меня распирало везде все потрогать и ко всему щекой прислониться. А потом, в старшей школе, нас в Москву отвезли. Тогда только-только метро открылось.... как я тогда завидовал им... как я тогда возненавидел всех москвичей.... ууу, ты даже представить себе не можешь. Обидно просто было, что я могу прокатиться на поезде лишь два раза в день, ни минутой позже, ни минутой раньше, а у них, пожалуйста, под городом целый мир построен.... Тогда то я и решил стать машинистом. Конечно, у нас в деревне меня бы никто этому не научил. И в городе не было никаких техникумов. И вот я каждый день, просто вдумайся, каждый день тратил на дорогу четыре с половиной часа, чтобы доехать... и ведь ни разу не пожалел. Каждый день как на праздник ездил. Общежитие мне не досталось, приезжал под ночь, а отец спать не ложился, пока меня не дождётся. Когда я выпустился, оказалось, что на место в моей деревушке уже претендует товарищ мой, Мишка Соколов. Хороший он парень.... добрый, порядошный....из семьи обеспеченной... встречались и за пределами техникума, он меня на день рождения свой каждый раз звал. А мне так неловко было.... стоят они там всё красивые, обеспеченные, куча городских в дорогих одеждах, с часами а я... старые, отцовские штаны, и застиранная, единственная парадная рубашка Но ничего. Он не давал мне в углу стоять, все звал. Поди, говорит, Тём, налей компотику. Тём, а вот расскажи, как мы экзамен сдавали.... Тём, а вот помнишь, как мы с физры убегали? Это неправда, если что. Не убегал я никогда с физры. У меня за все года обучения всего три пропуска было. Даже больной туда ездил. А меня, кстати, не Тёма вовсе зовут. Анатолий я. Толя. А он всё Тёмой звал.... ну, я не поправлял. Мне нравилось. Особенный он был. Ну и вот, оказалось, что ближайшее к нему депо - наше. Он туда собирался. Но туда только одного взять могли, места переполнены, следующее ой как не близко. Уступил. Представляешь? Уступил. Говорит, Тём... тебе нужнее... я все равно перееду скоро, а ты, Тём, говорит, отца не оставляй.... ты работай, Тём. А я стоял напротив него, как вкопанный. Ноги к земли приросли. Смотрел в его голубые глаза и молчал, поджав губы. Даже спасибо не сказал.... а когда он ушёл, улыбнувшись мне на прощание, расплакался. Стоял, и плакал минут тридцать, а потом пошёл с документами на работу устраиваться. Мужчина замолчал, выдохнув дым. А юноша все взгляда с него не отрывал. Только когда он замолчал повернул голову к лесу. Молчал. Свежий, вечерний воздух приятно щекотил нос. Когда молчание затянулось, тот повернулся к Анатолию, произнеся короткое. — Я слушаю. Уголки чужих губ дрогнули, как будто в попытке улыбнуться. Он достал ещё одну сигарету. — Не долго я работал. Четыре месяца. Каждый день помню из них наизусть... во снах поездом управляю... мечтаю хоть раз, хоть раз оказаться в кабине машиниста... На плановом медосмотре нашли порок сердца. А с таким в машинисты не берут. Всю жизнь был, как огурчик, зарядка по утрам, пробежка, закалка.... Мне как отдали медицинскую карту, так я её прямо там разорвал. Говорю, нет. Не может быть такого. Я машинист. У машинистов не бывает порогов сердца. Медсестра на меня долго кричала, а врач понимающе кивал. "Идиот, идиот ты!" — кричала она. А я всё требовал, не унимался. Ошибка это, говорю. Я машинист. Я. Машинист. Вот так вот.... всё и закончилось. Покатался, и хватит. Устроился водителем. В магазин продукты возил. Ненавижу машины.... Только поезда люблю. С Любочкой познакомился. Она кондукторшей была. Красавица моя... Любимая. Кондукторши все вредные обычно. Ты им: "Доброе утро, Настасья Филипповна!", а она нос насупит, фыркнет. А она не такая. Я ей говорю: "Доброе утро, извините, имени не знаю! Хорошей поездки!". А она встала, как вкопанная, стоит, смотрит на меня, глазами хлопает. Я улыбаюсь, говорю: "Звать то Вас как?". Она молчит. Плечами пожимаю, собираюсь в вагон зайти, а она кричит: "Вы мне?". На станции нас было двое. Но мы не общались больше. Больше не видел я её. Второй раз увидел, когда привез поставку в магазин. В своей родной деревне, представляешь? Она хлеб с маслом покупала. Я стою, разгружаю коробки, помогаю Ирине Николаевне, а она стоит, и опять взглядом меня сверлит. Я её узнал. Но здороваться не захотелось... я тогда вообще очень злым был.... И вот, собираюсь уходить, и тут она кричит: "Люба! Люба меня зовут!". Я оборачиваюсь, смотрю на неё. "Я Люба, а вы - машинист". Я обиделся. И ушёл. Потом этим же вечером вышел из дома, белье собрать, а она мимо шла. Ну, я на неё накричал... спрашиваю, что ей нужно от меня? А она мне виновато отвечает: "Да я домой шла..." Она, оказывается, уже как два года живёт в пятнадцати минутах от меня. За птицефабрикой. Вот так вот мы и познакомились.... Через три года я позвал её замуж. Она согласилась. Как же я был счастлив.... как же я счастлив, что в тот день вышел за бельём. Она родила дочку... красавицу. Такая же, как она сама. Отец мой после смерти бабушки и моего увольнения вместе со мной поник, а от Верочки не отлипал ни на секунду. То гулять с ней сходит, то покормит. Готовил ей целыми днями и кашку, и пюре, и молока возьмёт.... только коровье разрешал давать, магазинное, говорил, вредное. И тут у мужчины задрожал голос. Вернее, задрожал он давно, но юноша заметил это только сейчас. Поворачивает голову на него, а мужичок сидит, уткнувшись взглядом в асфальт, крошит толстыми пальцами недокуренную сигарету, а глаза у него красные-красные. — Три годика ей было....я... не успел довезти её.... скорая к нам... не ездеет.... далеко.... Верочка задыхаться начала, Люба паниковала, а я.... сразу машину побежал заводить... вёз так быстро, как только моя тарантайка могла выдержать. Нарушал, обгонял, и.... когда довёз... до больницы то... сразу смерть констатировали. Сказали, что вот если бы.... ещё чуть-чуть.... Анатолий замолчал и закрыл глаза. Юноша закрыл глаза вместе с ним. Не гоже такого крепкого мужика жалеть. Унизительно ему будет. Подумает, что его слабым считают, ещё хуже станет от себя. Минут пятнадцать молчал. — Любашка моя.... Любочка.... вслед за донечкой ушла... она не отдавала её врачам.... держала на руках бездыханное тельце, и глаза от неё не отрывала. Врачи ей... отдайте, говорят, труп. А она им: "Это не труп, это моя доченька". Мы просидели там около суток. Верочку отняли. А потом Люба слегла с болезнью в этой же больнице, мы так и не выходили из неё. Я с ней остался. Три дня она сидела, молчала. Я её кормил с ложки, а она не ела. Всё смотрела в окно, а по ночам тихо-тихо блееяла... "Верочка, Вера..." Внутри у меня... все горело от боли.... сердце разрывалось, мне хотелось выть, но... Люба... Через три дня её не стало. На похороны я не пришёл. Мужчина поднял голову наверх. Он сглатывал слёзы, а юноша обратил внимания на небо. — Звёзды. — Звёзды.... — Не как в городе. Там таких нет. Там их не видно. Мужчина грустно закивал в ответ. Вдали послышался стук колес. Оба замолчали. Всё ближе, и ближе... гул, как будто страшный монстр из леса, все приближался и приближался.... Мужчина напрягся, а юноша спросил. — А сейчас как? Анатолий уставился в глаза парня напротив. Молодой такой... у него впереди ещё всё. Замолчал. А потом улыбнулся. Свет фар осветил станцию. Состав затормозил на станции, двери открылись. Внутри никого видно не было. Оба они смотрели на состав. Через окно было видно кабину машиниста. — А сейчас.... отца я похоронил две недели назад. Дома теперь.... один совсем. Долго он держался... и я благодаря ему тоже. А ты то? Что? Передумал? — Что передумал? — Под поезд бросаться. — Ха-ха! — Юноша широко улыбнулся. — И как же Вы это поняли? — Ну а что тебе делать в такое время на вокзале без вещей, когда вокруг ни души? В Витебск собрался.... туда поезда отсюдово не ходят. — А Вы? — Что "я"? — Вы тоже передумали бросаться под поезд? Состав загудел, зашипел. Анатолий отвлёкся на громкий звук, а когда повернул голову обратно, никакого юноши рядом не сидело. В руках лежала полная пачка сигарет.