Тенета любви

— Мама! Венлинг вздрагивает, роняя помятые, грязные купюры. Кровать противно скрипит, когда она тянется к ним вниз, шаркая по полу длинными острыми ногтями в полутьме. Настольная лампа, которая стоит на прикроватной тумбе, освещает спальню тусклым светом. Абажур уже давно потрепался и, скосившись на одну сторону, молил о том, чтобы оказаться быстрее на мусорке. Также тускло и уныло было в душе у женщины. Вся ее гребаная, дешевая жизнь заключена в оковах темноты, освещаемая лишь слабым лучиком света. Этим лучиком была ее дочь — Сохи. Маленькая, невинная девочка, ей в этом году пошел седьмой год и пора бы уже задуматься о школе. Венлинг пообещала самой себе, что непременно завяжет со своей работой, как только Сохи пойдет в первый класс. Она каждый раз покрывается холодным потом от мыслей о том, что будет с ее дочерью, когда та узнает, чем занимается родительница. А если она это узнает от одноклассников… — Мама! Венлинг смотрит на полуприкрытую дверь спальни. Она не закрывается до конца, сорванная с петель после очередного визита ее «начальника». Женщине тогда несказанно повезло, что Сохи не застала сутенера, который пришел за очередной выручкой. До чего она докатилась? Женщина поднимает голову вверх, прикрывая глаза. Длинные, светлые волосы касаются застиранного постельного белья. Венлинг когда-то хотела заниматься журналистикой. Она бы наверняка стала хорошим специалистом. Ведь все было при ней: хороший слог, острый язык и обаяние, которое притягивало к ней людей, словно магнит. По крайней мере, так считали ее родители. Верили в нее, вкладывались, толкали изо всех сил вперед… Но все это она феерично проебала, оступилась и пошла по совершенно неправильной тропе. Что тогда ей двигало? Страх остаться голодной? Страх остаться совершенно одной в чужой стране, коротать ночи на лавке где-нибудь в парке по соседству с местными бомжами? Неужели она не смогла тогда взять себя в руки, встряхнуть с себя этот липкий, парализующий все тело страх и вернуться обратно в Китай? Она знает, ЧТО не дало ей тогда постучать в родительский дом. Вера родителей. Ее мама с папой так отчаянно верили в Венлинг, что юная девушка была не в состоянии лицезреть картину, как ее мать опускает руки по швам, понимая, что ее дочь никуда не поступила. Как ее отец опускает глаза, не решаясь взглянуть на собственную дочь, понимая, что она не смогла. Что у нее не получилось. Поэтому в один день Венлинг набирается мужества и искусно врет, заверяя волнующихся родителей, что она теперь студентка и не просто студентка, а первокурсница одного из элитных университетов Кореи. Ложь дается легко и искренне, словно она зачерпывает первую ложку яда, которую женщина поднесет к своему рту еще не раз. — Мама, что ты делаешь? — маленькая девочка забегает в комнату. — Я тебя так долго звала, а ты не отвечала. К соседке пришел муж с работы и мне пришлось подняться домой. Нескончаемый трепет заставляет Венлинг улыбнуться. Вот он — ее единственный луч света, ради которого она готова пойти на всё, лишь бы он не иссякал. Лишь бы эти глаза продолжали так же ярко и ясно гореть, никогда не потухая. Никогда. — Что это? — Сохи выпячивает вперед маленький пальчик, указывая на разбросанные деньги на полу, которые женщина так и не собрала. — Это я так неуклюже считала деньги. — Венлинг поднимает оставшиеся купюры, складывая их в аккуратную стопку. — А почему они грязные? Женщина чуть клонит голову и долго смотрит на дочь. — Потому что иногда деньги достаются от плохих людей. — Она убирает «зарплату» в ящик. Подзывает к себе дочь, приглашая сесть рядом с собой. — И поэтому они их пачкают? Потому что они плохие? — наивный вопрос заставляет Венлинг усмехнуться. Ее девочка светлейший человек, ее ангел. Лишь бы мир не растоптал ее. Лишь бы не растоптал. — Именно поэтому, доченька, — женщина обнимает и целует ребенка в лоб. Наступает тишина. Она заползает под кожу женщины, сдавливает внутренности. Хочется нажать на кнопку «стоп», отмотать все на начало, предварительно разрезав ножницами киноленту ее сраной жизни и попробовать начать еще раз. Без грязных денег и плохих людей. Это осознание словно делится между ними двумя. — Мама… — тихий голос разносится где-то снизу. — А ты о чем-нибудь жалеешь? Женское лицо вздрагивает. Хочется разреветься, уткнуться в девичью макушку и выпустить всю внутреннюю боль наружу. — Ни о чем не жалею, солнышко, — ложь, как битое стекло режет гортань, перерезает голосовые связки, словно наказывает за очередной обман. За обман перед собственным ребенком. — Ни о чем.

***

Варшава встречает компанию тяжелым серым небом и проливным дождем. Тучи, грозно затянувшие небо, словно не желают видеть двоих чужестранцев на своей территории, всеми силами показывая, что им тут не рады. — Льет, как из ведра, — Сонён зябко ежится под большим черным зонтом, который услужливо держит подручный Игоря. Вишневский идет впереди, чувствуя себя раскованно. На своей территории он –хозяин положения. — Игорёк, ну, наконец-то! Заждались мы тебя, — его с распростертыми объятиями встречает консильери, говоря на родном языке. Мужчина средних лет и низкого роста, он совершенно невзрачный на вид — идеальная внешность для преступного мира. Такого сложно вспомнить, а еще сложнее описать для фоторобота на случай, если закон все-таки больно наступит на пятки. — Прости, дорогой, пришлось довольно долго ждать чемодан этого смазливого, — Вишневский кивает в сторону Чонгука и гнусно смеется. — В этот раз у меня не получилось полететь бизнес-классом. Делал все наскоряк. Чонгук раздраженно сжимает челюсть. Хоть он и не понимает, о чем говорят мужчины, но что-то ему подсказывает, что тема разговора — он сам. Парень устало вздыхает. Полет прошел спокойно, без каких-либо эксцессов, оттого и скучно. Их рассадили по разным местам, и весь полет Чон провел рассматривая журналы, предоставленные авиакомпанией, и учиняя попытки покурить в туалете. Поначалу он хотел поговорить с Сонён, поднять последнюю тему и расставить все точки над «i». Его до сих пор коробило то, как она отреагировала на его попытку уберечь девушку от поляка. Но, пройдя пару раз мимо Сонён, парень понял, что разговаривать, а тем более видеть его, она не намерена. Девушка выдвинула незримую стену стену между ними. Ну, хорошо, пусть пообижается вдоволь. — Может, ты представишь нас друг другу? Я немного, но говорю на корейском, — уже сидя в машине Вишневского, консильери нагибается вперед, изучающе смотрит на Чонгука. Чону-младшему не нравится этот взгляд. Ему не нравится всё. Начиная с аэропорта, Вишневского, его мерзкой компании, выбора машины и заканчивая страной. Нет, страна была бы ни в чем не виновата, если бы в ней не жил Игорь. — Я — Максим, можно просто Макс, — мужчина тянет правую руку. Ждет, когда Чонгук пожмет ее, но тот сидит, упрямо уставившись на него. Неловкое молчание, пропитанное неприязнью друг к другу, длится еще пару секунд. За это время Сонён успевает занервничать, ерзая на кожаном сидении и пытаясь поймать взгляд Чонгука в желании сказать ему: «Не смей». — Чонгук, можно просто Чонгук. Кожаная куртка недовольно скрипит, когда он жмет мужскую ладонь. Хватка у того крепкая, какая была бы у удава, схватившего свою жертву и не намеренного ее отпускать. Слышит, как справа Сонён выдыхает с облегчением. Ну, что за трусиха? — А твоя спутница? — Макс переводит взгляд на девушку. Его глаза загораются хищным блеском, он липко проходится взглядом снизу вверх. — Пак Сонён. От картины, как маленькая нежная рука девушки тонет в мужской, Чонгуку неудержимо хочется вытащить каждый его гребаный палец из сустава, заставить этого ублюдка кричать и молить о пощаде, чтобы он больше никогда не посмел прикоснуться к ней. Чтобы ему было нечем прикасаться к ней. Вспышка ревности исчезает так же внезапно, как и появилась, оставляя Чонгука глупо хлопать глазами, возвращаясь в действительность. Что это сейчас было? Он ревновал? — Предлагаю для начала пообедать в нашем баре, а потом поехать… К кому ты говорил? — Максим опускает глаза вниз, глядит в экран смартфона, сверяясь. — К Итальянцу? — Нет-нет-нет, — Игорь протестующе машет пухлой рукой, качая головой. — Меня это дело волнует довольно-таки сильно. Сначала в посольство, а потом уже можно и про пожрать поговорить. Итальянец, будучи предупрежденным о визите гостей, уже ждет в посольстве, вальяжно облокотившись о стол секретаря. — Добрый день, молодые люди, — смуглое морщинистое лицо приветливо улыбается компании, которая, миновав пост охраны, подходит к нему. — Как вам Варшава? Уже успели посмотреть какие-нибудь достопримечательности? — Мы с самолета сразу к вам, уважаемый, — произносит Игорь деловитым тоном, не давая вставить ни слова Чонгуку или Сонён. Парню это не нравится, хочется схватить поляка за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтобы тот наконец осекся и захлопнул свою пасть. Но он сдерживается, старается сдержать обещание, данное себе и, в первую очередь, отцу — засунуть свой нрав в глубины своей задницы. Итальянец предлагает пройти в свой кабинет, открывает массивную дверь, пропуская гостей внутрь, оставив людей Вишневского за порогом. Кабинет посла небольшой, но достаточно просторный. Он украшен традиционными корейскими рисунками, на которых изображены иероглифы, которые витиевато сливались в вертикальные линии, неся в себе, скорее всего, некий философский смысл. На полу расстелен ковер, который мягко заглушает стук каблуков прибывших. Изящно вышитый шелковыми нитями, он украшен замысловатыми узорами золотых и серебряных оттенков. Но центральным элементом комнаты является низкий дубовый стол из настоящего дерева, окруженный подушками для сидения в традиционном стиле. На столике уже расставлены чайные приборы, из маленького глиняного чайника шел пар, источая приятный цветочный аромат. Трое людей усаживаются на мягкие подушки. Сонён становится неловко от такого положения. Юбка задралась, обнажая кожу выше колена больше положенного. Она дергает зауженную ткань вниз, стараясь прикрыться, что не ускользает от липкого взгляда Игоря. Чонгук мысленно считает до десяти. Медленно, чтобы успеть успокоиться и не дать лицу Игоря встретиться с его коленом. — Я вас слушаю. — Итальянец садится в большое зеленое кресло в своем кабинете, скрестив пальцы и поднеся их к губам. Солнечный свет проникает сквозь жалюзи лишь наполовину, скрывая выражение лица мужчины. — Мистер Чон должен был вас предупредить, что мы к вам по поводу… — Я знаю, по какому вы поводу, — Итальянец перебивает Вишневского, молча указывая на телефон, что стоит на столе. Естественно, кабинет посла прослушивается, нужно быть поаккуратнее. — В каком размере вы можете провозить сувениры и сколько раз в месяц? — Сонён берет инициативу на себя, видя, как мужчины мешкаются, подбирая слова. — А в каком виде ваши сувениры? Все зависит от этого, — Итальянец лукаво улыбается. Ему нравится ее смелость. — Бисер. Восточный бисер, высокого качества. Очень высокого качества. — Максимум грамм восемьсот, не больше. — Два килограмма минимум, — Игорь нагибается вперед, отчего пуговицы на рубашках грозятся вот-вот разлететься по всему кабинету. — Мой кейс, — мужчина вытаскивает из-под стола небольшого размера коричневый чемоданчик, вертит его на двух пальцах, демонстрируя размер. — Он не позволит положить в себя что-то большое. — Мне плевать, какой у тебя там чемодан. Купишь новый, — крылья носа расширяются от тяжелого дыхания Игоря. Он пытается взять быка за рога, как привык это делать по жизни. Всё должно быть по его, и точка. — Кажется, это вам нужно продать бисер, а не мне, — Итальянец ухмыляется, зная, что все тузы у него в рукаве. — Ты, блять, в хорошей доле, на моей территории, а значит будешь играть по моим правилам, — его тон голоса скачет. Он резкий и нервный. — Господин Вишневский, я бы попросил выбирать выражения. Если бы не мистер Чон и наша старая дружба, я бы послал вас вместе с вашим бисером… Выдох. — Я приношу свои извинения за нашего друга, — Чонгук улыбается, просто растягивает губы в стороны. Его сердце мерно стучит. Он не поддается на провокации Игоря. Это мимо него. — Он немного вспыльчив в последнее время. Повторите свой объем и время. Периферическим зрением он видит, как Сонён нервно сжимает пальцы в кулак, но она сидит с прямой осанкой и бесстрастным выражением лица. Как ей это удается? Выдержке этой девушке можно лишь позавидовать. — Повторюсь, — Итальянец облокачивается о стол, ставит локти на него. Хрустит фалангами пальцев. — Восемьсот грамм, дважды в месяц. Итого, чуть больше полутора килограмм бисера в месяц. — Этого мало, — Вишневский цедит сквозь стиснутые зубы, яростно переводит взгляд с одного мужчины на другого. — Мы согласны, — Чонгук кивает, злорадно улыбается. Выкуси и не подавись, Игорь.

***

Как только гости выходят за пределы посольства, поджидавший у ворот Макс предлагает пропустить по стаканчику чего-нибудь горячительного, дабы отпраздновать положительный исход сделки. Солнце заходит за горизонт, словно некто укрывает столицу огненно-оранжевым покрывалом. Варшава перевоплощается в красивый вечерний город, освещенная высокими уличными фонарями. Бар под названием «Кабаний рог» встречает троицу удушающим запахом никотина и алкоголя. На фоне тихо играет джаз, за длинной барной стойкой сидят гости заведения, тихо разговаривая о своем, распивая свои напитки. Это место можно было бы назвать уютным, но что-то незримое, абстрактное, витает в воздухе и не дает сделать этого. — Четыре пинты пива и соленые орешки, — Игорь занимает столик справа от бара. Он тяжело садится на деревянный стул, который жалобно скрипит под его весом. Он все еще зол на молодого парня, что тот не дал ему поднажать. Поляк уверен, что, если бы он еще чуть-чуть надавил, кинул тому в лицо пару угроз, где была бы затронута семья Итальянца или его должность, то последний непременно бы сдался. Но эта Химерная выскочка все решила наперед, осмелилась встать на пути самого Вишневского. Поляк до сих пор не понимает, на кой черт к нему приставили этого молокососа. Сонён было бы вполне достаточно. — Как ты себя чувствуешь? — обратив внимание на девушку, Игорь всем телом оборачивается к ней, демонстративно садясь спиной к Чонгуку. — Все нормально, рада, что разговор с послом прошел хорошо, — Сонён одаривает того вежливой улыбкой. Пусть говорит все, что хочет. Ей сейчас жизненно необходим только алкоголь. Хотя бы капелька. — Он мог бы пройти и лучше. Чонгук ловит взгляд Вишневского. Видит это. Видит в его взгляде животную ярость. Она нечеловеческая, пропитанная холодной, как его глаза, агонией. Эта ярость настолько сильна, будто змеиный яд, отравляет Игоря изнутри. У парня по всей спине пробегают мурашки. Но не от этого взгляда. А от удушающего осознания, что в этих глазах он видит самого себя. Он, черт возьми, такой же. Такой же, как Игорь, мать его, Вишневский. Чон отсчитывает в уме секунды, чтобы понимание этого волной смыло с берега. Он обдумает это позже. — Давайте не будем о работе, — голос консильери выводит Чонгука из раздумий. — Лучше выпьем за встречу. Звон стукающихся друг о друга пивных кружек глушится на фоне разговоров посетителей. Компания молча выпивает, погруженная в собственные мысли. Первым нарушает тишину Игорь: — Чем хочешь заниматься в будущем, Сони? — Игорь уже слегка поддатый, отчего язык начинает потихоньку развязываться, толкая на глупые вопросы. — Занять главный пост главы Тенеты, — Сонён пропускает мимо ушей домашнее прозвище, которое так чуждо звучит с уст мужчины. В другой ситуации она бы его непременно осекла. Но такой желанный алкоголь уже начал затмевать девичье сознание, поэтому ей было отчасти все равно на окружающих. Пошли все к черту. Даже Чонгук, сидевший позади Игоря, который предостерегающе сейчас смотрит на нее. — В польской мафии были женщины на моем веку, которые возглавляли кланы, но они попросту не справились со своей задачей, потеряв целое состояние. Как ты думаешь, у тебя получится возглавить целый клан? — Игорь насмешливо вскидывает бровь, закидывая орешек в рот. Сонён ставит кружку на стол. Нагибается ближе к мужчине. Улыбается. Самой лучшей улыбкой, на которую она способна. — Задай мне этот вопрос еще раз, когда склонишь передо мной голову. Сонён клянется всем, чем видит, как его переебывает от ее хамства. То ли алкоголь заставляет девушку играться с огнем, то ли Игорь уже поднадоел настолько, что субординация уходит на последнее место. Но эффект достигнут. — А ты дерзкая штучка, — Макс ржет, пинает застывшего Игоря локтем. — Гляди, как тебя девка уделала. — Такой острый язычок до добра не доведет, — поляк беззлобно цыкает, откинувшись на спинку стула и широко раздвинув ноги. — А знаешь что? Выходи за меня. Чонгук каменеет. Чувствует, как с бешеной силой стискивает ручку кружки. Стреляет взглядом в Сонён, ждет ее реакцию. Хоть бы один мускул дрогнул на ее лице. Но нет. Она словно сделана из стали. Девушка сохраняет нечитаемое выражение лица, лишь глаза игриво блестят от выпитого. — В таком случае, по нашим законам ты должен будешь переписать все свои владения, всё, чем ты управляешь, на мое имя. — Слышится звонкий смех мужчин. Лишь Чонгук не смеется. Он продолжает выжигать дыру в девушке. Какого черта она творит? — Дерзкая, еще и расчетливая, — консильери Игоря забавляет то, во что перетекает разговор. Он насмешливо наблюдает за этими двумя поверх кружки. — Значит, ты отвергаешь мое предложение? — Значит, ты не согласен с законами корейской мафии? — слышится хруст орешка в ее рту. Вопросом на вопрос. Она сегодня в ударе. — Он просто не хочет делиться нажитым, даже со своей будущей женой. Наш Игорь жадный мальчик. — Макс гладит того по лысине, но поляк раздраженно скидывает его руку. Он отталкивает от себя недопитый алкоголь и насупливается. Мужчина смотрит прямо перед собой, поджав губы. Она отвергла его. Так просто и изящно. Но отвергла, не восприняла его предложение даже всерьез. Теперь мурашки пробегают по спине Чонгука уже от страха. Волнение сжимает горло, а во рту становится до ужаса сухо. Почему-то сознание предательски рисует перед собой кость. Баранью кость в горле того парня.