О, праведное пламя!

      В храме не было ни жертвенного стола, ни кандалов, поэтому Хосока пришлось привязать к колонне, скрестив за ней руки. Против нескольких человек тот ничего не мог сделать, даже если это были уже немолодые люди.       Хосок ненавидел боль. Он успел познать её слишком много в разных проявлениях и научился избегать с редкой изворотливостью. Но здесь он сопротивлялся, бился в чужих руках, вырывался, даже попытался укусить чью-то обезображенную руку. И вспыхнул ярким, гневным огнëм, надеясь если не остановить, то хотя бы отпугнуть, но привычные к священному пламени служители отшатнулись было, однако тут же схватили его снова, крепче прежнего, обозлившись.       Закончив с плотными узлами, мужчины покорно удалились из зала, ведь им вообще, как простым служителям, запрещено было туда входить.       Взвесив в руке жреческий кинжал, Игнис шагнула к пленнику, остро заглядывая в лицо.       — А ведь у тебя был шанс, — проговорила она с укором, и вместе с тем — с жалостью. — Мы с тобой, два ярких представителя нашего народа, мы могли бы начать писать его историю заново. Ты мог бы назвать меня своей. И вовсе не сестрой. Мы бы стали жить вместе. Служили бы богам. Вели хозяйство. Возродили бы золотой табун. Растили Джисона. Я бы родила тебе ещё детей, огненных, могущественных, красивых. Что тебе помешало, а? Вот только не говори мне про любовь! Твой генерал тебя бросил, как только появилась возможность… Или ты всё ещё ждёшь его?       Предвкушая жертву, священное пламя будто бы горело ярче, чем прежде. Слегка волновалось, искрилось, вспыхивало, набирая цвет и силу. Но Игнис смотрела не на пламя, а только на Хосока. Обходила колонну по кругу, решала, как поступить.       — Ах, как напрасно! — цокнула языком, прежде чем тот хоть успел что-нибудь ответить. — Ведь он не собирался возвращаться. Мы договорились, что он получает свой огонь и уходит. Тебя продали, Хосок. Тебя снова продали, как дешёвку.       — Ничего, я уже привык, — прошипел Хосок, кусая губы. Почему-то сейчас, с завязанными руками, в шаге от чего-то отвратительного, в предательство Чонгука не верилось. Даже если это и впрямь было так, как сейчас говорила жрица — Хосок не винил Чонгука: генерал должен уметь жертвовать своим солдатом ради высшей цели. — Странно лишь слышать, что ты считаешь плату ничтожной. Разве это не самое ценное, что у тебя есть? Я могу гордиться, за величайшую драгоценность Абисинда меня ещё не продавали.       Он сморгнул слёзы, руки были вывернуты в суставах и нещадно болели. И продолжил негромко:       — У тебя тоже был шанс, Игнис. Выжди ты хотя бы несколько недель, я бы смирился. Остался бы здесь, помогая тебе в делах и воспитывая Джисона. Я ведь думал об этом. Твоё нетерпение стоило тебе верного соратника.       — Я всегда была нетерпелива. — Она дёрнула плечами, остановившись напротив. — Впрочем, сомневаюсь, что через несколько недель ты поддался бы мне.       — Ты уже никогда этого не узнаешь, — тихо сказал Хосок. — Сколько ты будешь сомневаться, верным ли было твоё решение? Думаешь, ты сможешь добиться большего с кинжалом и без меня?       — Смогу, — сразу ответила Игнис, оскалившись. — Жаль, что ты этого не увидишь. Сперва я думала поступить с тобой так же, как и с остальными, но теперь понимаю, что этого будет недостаточно. Твоё сердце преисполнено огнём, его я принесу в жертву. И тогда священное пламя одарит меня могуществом!       — Ты кое-что забыла, — Хосок усмехнулся даже через боль. — Священный огонь принимает человеческие жертвы — отданные добровольно, с верой и любовью. Не чувствую в себе ничего из этого. Так о какой святости ты говоришь, вскармливая это пламя?       — Огонь — это не добродетель, — она резко мотнула головой, злясь. — Абисинд был объят пламенем. Никакая вера и любовь не спасли его. Всё изменилось с того времени. Неужели ты ещё не понял? Всё теперь иначе! И теперь всё так, как и должно быть. Огонь — это боль, Хосок. И это справедливость!       — Ты смеешь трактовать волю Владыки благих, женщина? Если Абисинд был сожжён, на то была его воля, — голос Хосока загремел. — Ты не жрица! Ты жалкая сектантка, что хочет схватить слишком много!       — Да как ты смеешь?.. — потрясённо, от того и почти беззвучно произнесла Игнис, замахнувшись для удара, но вдруг передумав. — Как ты смеешь так разговаривать со мной, новой царицей Абисинда? — голос её прорезался быстро, звуча жёстче, мощнее — в ней самой говорил огонь.       Но этого огня было мало. И продолжение разговора уже не имело никакого смысла.       Она резко отвернулась от Хосока и вонзила кинжал прямо в пламя — священное и всё ещё слабое. Когда-то в этих стенах любой жрец преисполнялся верой, лишь взглянув на алтарь. Сейчас без жалости и скорби смотреть на него не получалось.       Но Игнис должна была возродить Абисинд. Она верила в то, что у неё получится.       Со жреческим кинжалом в руке — тем более. С ним, и сердцем другого жреца в руке, что она собиралась вырезать огненным лезвием.       Хосок засмеялся даже прежде, чем увидел происходящее на алтаре за спиной Игнис. Кажется, не зря жрец в пустыне велел носить его при себе — он и впрямь начал чувствовать кинжал.       Блеклое пламя погасло, словно кинжал втянул его в себя, но сам он не вспыхнул, а раскалился докрасна, так, что удерживать его было невозможно.       — Силу даёт только праведное пламя, Игнис, — выдавил Хосок сквозь злой, издевательский смех. — Не скажу, что я ждал этого, но… Что-то должно было положить конец твоему безумию.       — Что?.. — неверяще спросила она, вглядываясь в потухшие, в одно мгновение полностью почерневшие угольки, ошарашенная этим так сильно, даже не заметив выпавшего кинжала. — Что ты сделал с ним? Ты его заговорил? Этого не может быть!       Жрица резко развернулась к своей жертве, готовясь прыгнуть и разорвать его голыми руками.       — Ты…       — Мама! — сначала в священном зале показался Джисон, влетая туда, несмотря на все запреты и угрозу жестокого наказания.       А потом за его спиной что-то полыхнуло — и Хосок резко замолчал, словно осёкся.       — Не приближайся к нему, тварь! — рыкнул Чонгук, с трудом выбирая выражения при маленьком ребёнке и подхватывая того поперёк туловища, едва выпрямился после вынужденного поклона в низком своде арки. — Отойди. Или я убью вас обоих.       Свечи в его руках не было, она осталась где-то за пределами зала, но его ладони горели ярче, чем то, что ещё недавно теплилось в алтаре. Настоящим праведным огнём.       — Не надо! — испуганно заверещал мальчишка, но обхватил Чонгука за шею.       А тот, кажется, только сейчас смог выдохнуть, когда, наконец, увидел Хосока и понял, что не опоздал.       Он не встретил на подходе особого сопротивления — с несколькими мужчинами легко справился, а в какой-то момент остальные просто попадали, словно их что-то оглушило.       Хосок прикипел к нему взглядом: благодарным, ярким, забывая на миг и о своём положении, и о боли, и об опасности. А потом вскрикнул, указывая взглядом на пол:       — Чонгук, кинжал!       Застыв на мгновение, Игнис бросилась к оружию, словно не боялась угроз, не тревожилась за жизнь своего сына. Тот вновь что-то закричал, сильнее вцепившись в Чонгука, который вместе с ним бросился в ту же сторону. Наверное, стоило отпустить ребёнка, поставить его на пол, но Чонгук не мог этого сделать, хоть и боялся случайно опалить его.       — Отойди, я тебе сказал! — рявкнул генерал так, что, кажется, даже стены готовы были его послушаться и задрожали.       Пламя в его свободной руке полыхнуло, будто он мог им управлять, но оно само собой управляло и защищало своих детей. Игнис тихо, даже жалобно взвыла, отпрянув к стене. А Хосок, напротив, потянулся всем существом к этому огню, вспыхнув сам: пламя потекло по его волосам, плечам и ладоням.       Верёвка, что держала его руки, поддалась, Хосок дёрнулся, освобождаясь, и отскочил от колонны — к алтарю, метко отшвырнув ногой кинжал к Чонгуку, а потом и сам метнулся к нему, уворачиваясь от Игнис.       — Джисон, иди ко мне, — позвал он ласково, легко, словно у них здесь была всего лишь весёлая ночная игра. И протянул руки к мальчику, готовый поймать его в объятия.       Тот испуганно вздрагивал, но Чонгук вручил его Хосоку, а потом, наконец, наклонился за кинжалом, легко взяв в пылающую ладонь раскалённый металл.       Игнис была сильной жрицей. Она что-то шептала, не сводя с мужчин взгляда. Священный огонь не подчинялся ей, но вот простой, обычный, что горел на фитилях свечей и в сердцах лампад — был её собственным пламенем, которое она могла контролировать и сейчас.       — Вам всё равно не уйти отсюда живыми, — прорычала она между своими шептаниями. — Я не позволю!       — Мамочка! — всхлипнул Джисон, вжимаясь в Хосока.       — Вынеси его наружу, пожалуйста, — попросил Чонгук, оглянувшись на него. — Не стоит ему этого видеть…       — Пойдём, мой хороший, — зашептал Хосок, заслоняя от ребёнка происходящее. — Пойдём…       Он бросил взгляд на Чонгука: сияющего и сильного в отблесках пламени.       — Только попробуй отсюда не выйти, — пригрозил он и добавил звонко: — Мы будем ждать тебя у конюшни!       Пламя факелов полыхнуло прямо перед ним, но Хосок прошёл сквозь него, прикрывая Джисона ладонями.       Держа в руке огненное оружие, Чонгук впервые так сомневался перед тем, как отнять чью-то жизнь. Он почему-то подумал о своём отце, что уже отнял у неё слишком многое. О всех мужчинах, что служили ей и, вероятно, были к ней не менее жестоки, раз оказались здесь.       Это не было жалостью, Чонгук вовсе не жалел жрицу. Но пламя в его ладонях не стремилось убивать. Кинжал не требовал крови.       Генерал не знал, о чём шептала Игнис, но чувствовал, что уже никакие молитвы её не спасут.       Среди шёпота и треска занявшихся огнём досок, Чонгук вдруг услышал чужое бормотание: словно голодное, недовольное, злое.       Оставшись без контролирующей их силы, служители храма вовсе не обрели ясность разума: они потеряли его совсем. Они буквально обезумели и тянулись к огню, словно мотыльки. Седые, дряхлые, обезображенные мотыльки.       — Вам отсюда… не уйти! — разум покидал и жрицу, что, кажется, даже не заметила, как в зале стало недоставать Хосока с её сыном. Она смотрела только на огонь в руках Чонгука, заходясь диким, безудержным хохотом.       А тот нахмурился и обернулся ко входу, понимая, что надо уходить.       Наверное, это бормотание и смех, этот треск и жар, словно горел не храм, уже второй раз за своё существование, а сам воздух, Чонгука будет преследовать во снах.       Но он должен был уйти, потому что Хосок его ждал вместе с Джисоном.       И Персеполь ждал их обоих. Ждал своего огня.       — Только тебе. И им, — бросил Чонгук напоследок и стремительно бросился к выходу, огибая ползущих на огонь существ, которых уже точно не стоило считать за людей.       Он совершенно не понимал, как ему самому перестать полыхать, как-то совсем не продумал этот момент. Но выскочил наружу и побежал в сторону конюшен.       — Вы целы? В порядке? — задыхаясь, спросил он, вновь увидев Хосока. Хотелось слишком многое сказать, но сейчас было самое главное: — Надо убираться отсюда.       — Иди сюда, — не своим голосом позвал его Хосок, усаживая Джисона верхом. Схватил Чонгука за предплечья, вбирая в себя полыхавшее вокруг того пламя и тут же утишая его в себе: только кожа засветилась, да рисунки на ней проступили ярче. И обнял на миг, крепко-крепко, чтобы тут же оттолкнуть. — Давай!       Он сам взметнулся на лошадь, прижал дрожащего и всхлипывающего Джисона к себе и пришпорил её босыми пятками.       Чонгук успел заметить, что какие-то вещи уже были в мешках на боках его лошади, значит, можно было не возвращаться за ними. Он лишь оглянулся на подсвеченное пламенем здание храма и мысленно попросил у него прощения за то, что снова что-то забрал из него.       Но он забирал своё — ничего чужого.       А потом взлетел на лошадь и направил её следом за Хосоком.       Джисон притих и успокоился не сразу, долго вздрагивая. Чонгук вновь чувствовал себя виноватым. И не только перед ним.       — Она меня обманула, — тихо признался он, когда горящий храм остался уже далеко за спиной и лошади не гнали их прочь слишком быстро. — Я думал, что уже не выберусь, но… Хосок, прости меня, пожалуйста. Я обещал тебе, что не уйду. Я не хотел уходить так надолго. Я…       — Меня она тоже обманула, — горько отозвался тот. — Сначала сказала, что ты уехал, и я напрасно ждал тебя через обещанные два дня. А потом — что ты взял огонь и бросил меня. Достань, пожалуйста, одеяло.       Он остановился, чтобы Чонгук мог выполнить его просьбу, и закутал Джисона в тёплый стёганый кокон.       — Хочешь сидеть со мной или с Чонгуком? — ласково спросил он у мальчика. — Где ты хочешь?       — Нигде, — буркнул всё ещё ошарашенный произошедшим ребёнок, и Чонгук едва удержал грустную улыбку.       — Хосок, — он протянул к нему руку, осторожно обнял, пока была такая возможность, хоть немного быть ближе. — Он… мой брат.       — Брат?.. Потом я захочу услышать подробности, — предупредил тот, чувствуя лёгкую дрожь от этого прикосновения. И вдруг коротко, но светло улыбнулся. — Но характер у вас и впрямь похожий.       — К сожалению, — признал Чонгук, обнимая крепче. Нужно было выдохнуть, дать сердцу почувствовать, что всё обошлось, что всё получилось. — Придётся тебе терпеть нас обоих… И я всё тебе расскажу. Обязательно.       Джисон пробормотал что-то не очень разборчивое, не совсем понимая сейчас, о чём они говорят, но в части желания прижаться к Хосоку они с Чонгуком тоже были схожи.       Хосок не мог толком обнять Чонгука, он удерживал поводья и ребёнка, но опустил ненадолго голову на широкое плечо, вжимаясь лицом в ямочку у шеи. Выпрямился и попросил:       — Дай мне кинжал. Отдохнём в горах. Там есть отличные пещеры, в них куда безопаснее.       Жреческое оружие слабо засветилось, снова оказавшись в его ладони. Хосок рассёк воздух древними символами и позволил лошадям нести их со скоростью ветра — домой. В Персеполь.       Через несколько часов пути, когда уже забрезжил рассвет, они нашли подходящую для отдыха пещеру. Джисон не рвался бегать и проказничать. Укутанный в одеяло, он сидел и просто наблюдал за действиями взрослых. Хосок развёл огонь, Чонгук выследил и подстрелил их ранний завтрак (или поздний ужин), а потом ловко ощипал птичьи перья и зажарил тушку на костре. Неподалёку нашлись заросли съедобных ягод (там-то генерал и нашёл птицу, что ими лакомилась), так что после мясной пищи последовал и десерт.       Чонгук пересыпал в маленькие ладошки небольшую горсть спелой ежевики и велел:       — Ешь, это очень вкусно.       А потом притянул мальчишку к себе, обещая, что всё будет хорошо. Что они приедут в большой город, где много хороших людей, вкусной еды и интересных занятий. Он обещал своему младшему брату, что будет заботиться о нём, они с Хосоком никогда его не оставят. Что покажет ему дворец, от которого у мальчика захватит дух, будет водить на рынок и покупать всё-всё-всё, что ему только захочется. Что научит лучше стрелять и бегать. И что там будут другие дети, с которыми Джисон сможет дружить и играть.       Негромкий, но ласковый голос Чонгука успокаивал, убаюкивал. И скоро Джисон уснул, а сам Чонгук встал, переложив его прямо в одеяле на нагретое собой место.       Он взял Хосока за руку и вывел его из пещеры, чтобы случайно не разбудить разговором малыша.       Устроился на земле и рассказывал, глядя на уже светлое, утреннее небо о том, как собирался вернуться той же ночью, что и ушёл, поверив словам жрицы и не чувствуя никакой угрозы со стороны уродливого старика. О том, как они разговорились по пути. О том, как тот его ударил и лишил сознания.       — У меня до сих пор голова болит, — пожаловался он, лишний раз ощупав собственный затылок, но рана вроде совсем затянулась и не кровоточила.       Чонгук рассказывал обо всём, что помнил. Как пытался понять, что ему делать. И как его вновь оглушило уже осознанием, кто едва не принёс его в жертву безумной жрице.       — Наверное, она не учла, что мы будем разговаривать. Наверное, сила её огня не была рассчитана на дальнее расстояние, — предположил он монотонным голосом, словно пытался запереть все эмоции внутри. — Но было заметно, что он словно очнулся ото сна или излечился от какой-то болезни. Словно прозрел, Хосок… И это было… Очень неожиданно.       Продолжая говорить, Чонгук дотянулся до его руки и взял её в свою — с ней всё было проще.       — Я забрал огонь, — добавил он уже в конце своей речи. — Вернувшись в храм, пытался отыскать тебя в комнате, но не нашёл, а потом подумал, что свечу сразу стоит спрятать. Пламя лизнуло мне руку и осталось в ней, словно признало. И с ним было гораздо проще добраться до вас… Я очень надеюсь, что больше никогда не увижу эту безумную женщину, иначе точно её убью. Пожалуйста, прости меня? За всё, что я тебе тогда наговорил. За то, что оставил тебя снова…       Джисон казался лёгким, как котёнок, но даже от его малого веса Хосок устал, удерживая его всю ночь. Что уж говорить о нём самом, взрослом мужчине? А Чонгук выглядел совсем вымотанным, но что такое усталость физическая, если самая тяжёлая ноша подчас на сердце? Поэтому Хосок скользнул на колени своего генерала, устраиваясь на них компактно и легко, обнимая того за шею.       — Ты молодец, — тихо сказал он, — ты такой молодец, Чонгук. Я ни за что тебя не виню. Ты всё сделал правильно. Ты пришёл вовремя. Ты меня спас, любимый…       Было ли это ласковым обращением или истинным чувством, он сейчас не задумывался. Сейчас надо было так.       — Я сам виноват в том, что ты ушёл, — признался он, уложив голову на плечо Чонгука. — Я говорил тебе раньше, что не виню в том, что было прежде. Но когда мы оказались в Абисинде, во мне всплеснулось столько… разного, тёмного, мутного. Я не думал, что когда-то буду упрекать тебя за дела столь давние, но всё во мне переворачивалось и напоминало об этом. Хотел бы я сказать, что это всё храм и мои путавшиеся там мысли, но… Если бы их не было изначально, они бы не проявились так ясно, не теснились бы в голове, не требовали ударить тебя хотя бы словами так зло и безжалостно. Когда я стал носить при себе кинжал, уже когда ты исчез, стало легче. Но я усомнился в тебе, Чонгук, и за это я прошу прощения.       — Ты подумал, что я бросил тебя? — с тихим вздохом спросил тот. — Что я ушёл один? Что мои чувства к тебе так легко остыли? Хосок! — в нём разом вспыхнуло и возмущение, и облегчение.       Хорошо, что он успел вовремя. Он никогда бы не простил себе, если бы не успел. Совершенно точно шагнул бы с высокой башни, едва вернул огонь во дворец. Доехать точно бы смог. А вот жить дальше с этим грузом на сердце — уже нет.       — Если однажды так случится, — говорил он мягче, но крепче обнимал, — я скажу об этом прямо. Скажу не для того, чтобы обидеть тебя, не в порыве злости. Я обещаю, Хосок: если почувствую, что моё сердце замолчало, я так и скажу. А до этого момента никогда не сомневайся. Ни секунды не сомневайся в моей любви. Ты — единственный, кто коснулся моего сердца. И тебе я его отдал.       Он прижался носом к ярким волосам и добавил:       — Сейчас я думаю о том, что мне самому делать дальше. Я не уверен, что смогу… продолжать быть генералом. Не хочу больше оставлять тебя так надолго. Не хочу, Хосок. Посмотрим, что будет, когда мы вернёмся, но я больше не хочу воевать на чужих землях, далеко от дома. Я хочу быть там, где есть ты.       Хосок крепче сжал его и то ли вздохнул, то ли всхлипнул в плечо.       — Я запретил себе думать о том обидном, что мы сказали друг другу, — тихо рассказывал он. — Это было в ссоре, разве можно доверять злым словам? Но когда ты не появился через два дня, все мои сомнения всколыхнулись и снедали меня. Я думал: вдруг тебе снова стало стыдно? Вдруг ты передумал? Когда ночью Игнис снова лгала, уверяя, что ты продал меня за огонь и уехал с ним, это было легче принять. Но я больше не усомнюсь в твоих чувствах, Чонгук! Я верю им и верю тебе.       Хосок сел прямее, заглядывая в его глаза, и попросил:       — Поцелуй меня.       Чонгук сразу же расцвел, словно живительная влага заключалась в этой просьбе и напитала его. Сейчас он прекрасно понимал все слова Хосока о поцелуях, что тот говорил чуть больше года назад. Сейчас поцелуй был утешением. Способом оставить всё случившееся за спиной, все слова, что были сказаны или получены, все сомнения, что тревожили душу.       Поцелуй начался мягко, трепетно, словно первый. Пальцы Чонгука коснулись лица, отводя от него прядь волос. Огладили скулу, висок и краешек лба. Губы на миг отстранились, Чонгук нежно выдохнул и приник снова, уже глубже, ярче, легче. Он не знал, как часто в обратном пути сможет откровенно целовать Хосока при ребёнке, поэтому решил, что нужно сейчас нацеловаться вдоволь, когда тот совершенно точно спал.       — Я люблю тебя, очень люблю, — сердце пело и радостно кричало, но Чонгук обличал его крики в тихий шёпот, касающийся губ. — И мне не будет за это стыдно.       — О, мой Чонгук!       Хосок отвечал ему: всё ярче, всё жарче, всё требовательнее. Прижимался плотнее, держал крепче и таял в этом поцелуе, тонул в нём. Утишал сердце и просыпался всем телом в надёжных руках: словно до этого оно было нужно, только чтобы погрузить его на лошадь и ехать, а теперь оно отзывалось на Чонгука.       Поцелуй длился и длился, ладони скользили уже по телу, словно проверяли, нет ли на нём ран, а потом пришлось их успокаивать, остановив, для разгорающегося пламени страсти это было не самое подходящее место. Хосок это понимал, но всё равно недовольно сжал его плечи сильнее, заставляя себя не ёрзать на его коленях.       Но нежные слова Чонгук продолжал шептать, утянув Хосока за собой, укладывая сверху.       — Давай немного так полежим? Небо такое красивое…       — Ты такой красивый, — откликнулся тот, ничего кроме Чонгука не видя и не желая сейчас видеть.       А позже, когда покой и безмятежность горного утра, наконец, окутала их, тихо сказал:       — Мне снился Юнги. Вчера, перед тем, как всё это началось.       Это ощутилось совсем чуть-чуть, но Чонгук напрягся.       — В каком смысле? Что ты хочешь этим сказать?       — Первый сон был очень страшным… — Хосок обхватил пальцами его запястье. — Персеполь был пустым, а люди в нём — мёртвыми. Юнги, Тэхён… — он помолчал, но всё же выдавил непослушными губами. — Дара. И там был абисиндский жрец, совсем седой, но я знал, что он был когда-то рыжеволосым. Он стоял на лестнице во дворце.       Потребовалось несколько раз вздохнуть и притереться ещё ближе, чтобы продолжить.       — А во втором сне Юнги был живым, но очень грустным. Он спросил, где мой воин… Как будто напомнил, что пора возвращаться.       — Ещё один безумный жрец? — выдохнул Чонгук, удержавшись от крепкого словца. — Надеюсь, он в твоём сне и останется! И вообще больше не придёт мучить тебя такими видениями.       Он прижался щекой к макушке Хосока, прибавив:       — Мы вернёмся. Сейчас отдохнём немного и двинемся дальше. И с Дарой всё будет хорошо, мой огненный. Я буду защищать… наших детей, — это была почти что шутка, Чонгук тихо хохотнул.       — Мы потеряли из-за меня столько времени, — Хосок умиротворённо вздохнул: несмотря на тревожную тему разговора, близость Чонгука и его тепло успокаивали. — Нам придётся скакать ещё быстрее. Джисон устанет и ничего не увидит в пути. Придётся нам устроить путешествие, когда он станет постарше.       И он тоже ласково, тихо засмеялся, поднявшись и потянув Чонгука за собой.       — Пойдём тоже поспим немного и двинемся в путь.       Одеяло у них было всего одно, но плащ Чонгука тоже подходил для того, чтобы им укрыться. Он дождался, пока Хосок ляжет, устроив голову на груди, и вновь поцеловал в макушку.       — Отдыхай, мой огненный, — едва слышно прошептал. — Я рядом.

***

      Сокджин был идеальным придворным. Бесконечно верный своему царю, он поддерживал лёгкие отношения со всеми группировками у царского трона, не вступая ни в одну из них и преследуя только интересы своего правителя. Справедливый и мудрый, он примирял многих, служил арбитром подчас в самых щекотливых делах. Но даже у Сокджина были люди, что открыто считали его своим врагом.       И ладно бы это был Датам, от которого его так ревностно защищал Намджун.       От царской матери защитить не мог даже глава стражи.       Какими уговорами царица Парисатида, сосланная сыном в Вавилон, смогла добиться прощения и приехать в Пасаргады, Сокджин не знал. Это полностью прошло мимо него и стало неприятнейшим открытием, на что он даже ласково попенял царю.       Сокджин считал, что этой женщине давно пора успокоиться, завести себе красивый двор и несколько молодых любовников и перестать, наконец, вмешиваться в государевы дела, но когда вдовствующая царица кого-то слушала?       — Понимаю, — пропела она низким грудным голосом, — что наш Сокджин уже двадцать лет оплакивает свою супругу, но царь царей — не Сокджин. Если сыну наложницы и провинциального землевладельца и нечего предложить женщине, нечему научить сына, то царь царей не может не иметь царицы в своём дворце. И я не понимаю, как приближённый царской милостью безродный выскочка смеет давать царю советы, тем более такого личного, семейного плана.       Сокджин сжал медальон на груди так сильно, что его края впились в ладонь. Боль немного отрезвила, но взгляд его, обращённый на своего владыку, словно спрашивал: «Ты защитишь меня?».       — Со смерти моей царицы и года ещё не прошло, о чём вы вообще говорите? — нахмурился царь, глядя на них обоих.       Он давно сменил гнев на милость в отношении родной матери, что в своё время помогла ему занять трон, но всегда отличалась особенным взглядом на всю его линию правления и пыталась перекроить его жизнь на своё усмотрение. Царь не мог казнить собственную мать, когда та отравила его первую жену, Статиру, и была против его брака с Азарией, а лишь отправил её подальше из столицы. Но сейчас Парисатида нужна была здесь, хотя бы для того, чтобы остальные жёны и многочисленные наложницы не слишком активно боролись за право стать следующей царицей, побоявшись козней этой своенравной женщины.       Однако, на то, что мать сама будет искать новую царицу Персии, царь никак не рассчитывал.       — И тебе не стоит обращаться такими словами и в таком тоне к человеку, что положил всю свою жизнь на служение мне, матушка, — строго сказал он. — Если бы не Сокджин, меня бы уже в живых не было. Уважай его, если хочешь остаться здесь. Или воздух Вавилона тебе больше по душе?       Женщина замолчала, но взгляды, которые она бросала на Сокджина, обещали: «Мой сын всё равно будет плясать под мою дудку!».       Всех дочерей царицы Азарии Сокджин нежно любил: девочки были похожи на мать, очаровательны, игривы, талантливы и прекрасно воспитаны. Но Атоссу, вторую по старшинству, он ценил особо: ещё девочкой она при всяком случае просила его рассказать ей сказку, а когда подросла, стала их придумывать сама, да так складно и красиво, хоть записывай.       И когда Парисатида пригласила юную Атоссу и ещё нескольких царских дочерей навестить её и потанцевать, он не заподозрил ничего дурного, не насторожился. Не станет же эта женщина, какой бы она ни была, как бы ни относилась к матерям царевен, вредить своим внучкам?       На вечер с танцами вдовствующая царица пригласила сына. И тот не мог отказаться. Он любил устраивать пиры с размахом ещё в Персеполе, все их любили, кроме слуг, которым приходилось потом начищать дворец до блеска или готовить в разы больше блюд ещё до начала пира. Но после смерти Азарии не случилось ни одного большого праздника, где царь мог бы позволить себе расслабиться.       Когда он чинно вошёл в зал, где его уже ждали, то на пару мгновений буквально онемел, оглядев подросших дочерей, которых давно не видел. После трагической потери первой девочки царь отправлял их от себя в какие-нибудь Сузы довольно быстро или подыскивал им достойных мужей. А сейчас, глядя на Атоссу, почувствовал себя возвратившимся на много лет назад. Его словно отбросило в тот самый день, когда он впервые увидел Азарию.       Вторая дочь была как две капли воды похожа на свою мать. Чуть сердце не остановилось. То же прекрасное лицо, точеная фигура, только волосы, падающие водопадом на спину и перевитые золотыми нитями, не рыжие, а чёрные.       — Какая красавица выросла, — Парисатида смотрела на внучку одобрительно. — Для кого ты её бережёшь? Её давно пора выдавать замуж, ещё год-два и вся её красота померкнет перед свежестью других царевен. Выбери ей подходящего мужа.       Когда-то царь обещал Атоссу Тирибазу, сатрапу Ионии, но сейчас даже не вспомнил об этом. Всё забыл.       — Здравствуй, дочь моя, — проговорил он, пропуская мимо слова матери и подходя ближе. — Как давно мы с тобой не виделись!..        — Отец! — Та вспыхнула от радости, просияла глазами и стала ещё краше. Но тут же поправилась. — Больше двух лет уже, государь.       — Больше, — согласился мужчина, вглядываясь с жадностью, с восхищением.       Дочери, конечно, были оповещены о смерти их матери, но тела, как такового, чтобы они могли с ним попрощаться, не осталось. Царь лишь собрал весь пепел, который не разнесло ветром, и разделил их между собой и детьми в маленьких золотых урнах.       — Прошу тебя, присядь рядом со мной, — сказал он, указывая на трон и пустое место рядом с ним.       Очень хотелось спросить, как она поживает, как ей Сузы, чем она там занята, но сначала нужно было насладиться представлением.       Атосса грациозно опустилась рядом, глядя на царственного отца с благодарным восхищением. О, насколько интереснее было в Пасаргадах, как она соскучилась по отцу и сёстрам, по жизни двора, подчас непонятной, страшной, но такой заманчивой.       Даже живя во дворце в Персеполе, царские дети не могли похвастать, что часто видятся с отцом. Он помнил их по именам и узнавал лица, изредка с улыбкой спрашивал что-то малозначительное и уходил вершить судьбы великой империи. Сидеть рядом было немыслимо желанной привилегией, и Атосса наслаждалась каждой минутой. А когда спустилась танцевать для него, то всю грацию, всё изящество вложила в танец в надежде на похвалу.       Была очень большая разница между этим танцем и теми, что исполняли наложницы, ублажая взор царя. Танец царевны был куда скромнее, благороднее, невинней. Но с каждым движением тонких рук, с каждым шагом царевны глаза мужчины, наблюдающего за нею, наполнялись благодатью и светом. Словно лёгкие, летящие движения срезали с него и возраст, и печали, и даже бремя власти, царь слегка подёргивал ногой, будто сам готовился пуститься в пляс.       Царица Парисатида тонко улыбалась. Она слишком хорошо знала своего сына. Дело было за малым: вовремя сказать нужные слова, подчеркнуть красоту девушки, столкнуть их ещё пару раз…       Персии нужна была царица, а юная девочка, которой легко можно будет управлять, устраивала Парисатиду куда больше опытных в интригах женщин царского гарема.       Дело было за малым: за временем.       Увлечённый дочерью, царь позабыл о каких-то заговорщиках, о холодном дворце в Персеполе, едва о царевиче-то не забыл. Но как прекрасно юная Атосса смотрелась на руках со своим младшим братом! Как же возможно было устоять перед этой картиной?       Когда мужчина заговорил о своих чувствах с матерью, о двойственности этих чувств, та, недолго поразмышляв, ответила, что он не должен стыдиться. Ибо для персов он, по воле бога, сам и закон и судья, и сам вправе решать, что прекрасно и что постыдно.

***

      Намджун повидал Сокджина в разных состояниях: ласковым и ластящимся, усталым, выспавшимся и невозможно юным, задумчивым, счастливым, томным, гневным…       Пьяным он его не видел никогда. Тот вообще избегал алкоголя: на пирах только изображал, что пьёт, а если иногда и позволял себе выпить чарку-другую вина, то лишь в своих покоях или у прорицателя, да со старыми знакомыми.       Однако факт оставался фактом: когда Намджун закончил свои дела, Сокджин был в своих покоях — и был невероятно пьян.       — Боюсь задавать вопросы, но всё же спрошу, — произнёс глава стражи, как только распознал густой запах алкоголя даже раньше, чем разглядел лицо своего возлюбленного. — Что случилось, Сокджин?       Намджун опустился рядом с ним, обеспокоенно заглядывая в мутные глаза.       — Что с тобой случилось?       — Владыка собирается жениться, — не слишком внятно, но с очевидной горечью ответил тот, укладывая голову Намджуну на плечо. — Он охвачен страстью и желает свадьбы.       — Так разве же это плохо? — мягко уточнил глава стражи, хоть внутренне и напрягся, пока не понимая, что к чему. — Тебя это расстроило? Не похоже, что ты пил от радости…       — Это ужасно! — убеждённо подтвердил Сокджин. — Отвратительно! Как он может, На-амджун?       Он икнул, прикрылся ладонью и посмотрел беспомощными и злыми глазами.       — А почему не может? — не менее беспомощно Намджун смотрел в ответ. — Ты думаешь, что прошло слишком мало времени? Или… Сокджин, только не говори мне, что ты сам хотел стать царицей!       Тот хотел было ответить, но споткнулся на последней фразе. Повертел её в нетрезвой голове, обдумал, но осторожно уточнил:       — Намджун, я мужчина, ты помнишь? Я не могу стать царицей.       — Я тоже не могу перестать хромать, — тот провёл тёплой ладонью по его волосам, приглаживая выбившиеся из причёски прядки, — но это не значит, что я этого не хочу. Конечно, ты мужчина, душа моя, самый красивый мужчина Персеполя, а то и всего мира, но… я не понимаю, почему тебя так расстроила эта новость.       — Потому что он хочет жениться на юной Атоссе, — прошептал Сокджин. — Как это вообще в голове уложить, Намджун?       Глава царской стражи не только суровый с виду и сильный мужчина, он ещё и умный. Привык себя таким считать. Но сейчас весь ум куда-то сдуло одним предложением. В голове образовалась такая пустота, что подумай кто-нибудь по ней ударить — услышал бы глухой звон.       Так бывало только в самые яркие моменты их близости с Сокджином. Однако, сейчас они оба были одеты и лишь совсем чуть-чуть обнимались, поэтому нельзя было списать такое сильное помутнение рассудка на близость.       — На… своей дочери? — уточнил Намджун, часто-часто моргая. Появилась зыбкая, призрачная надежда, что он что-то пропустил и в гареме царя была ещё одна девушка с тем же именем.       Но, в каком-то смысле, от сердца отлегло.       Прочитав в глазах Сокджина ответ за секунду до того, как тот возник на губах, Намджун тут же попросил:       — Налей мне тоже, пожалуйста. У тебя же ещё осталось?       Сокджин отдал ему свою чарку, наполнив её, а сам хлебнул ещё прямо из кувшина.       Не раз бывало такое, что он не понимал своего царя. Но всегда находил объяснения его поступкам. Но сейчас тёплая, верная любовь Сокджина к своему владыке столкнулась с непримиримым противоречием — и он чувствовал себя совершенно потерянным. И силы, способной отговорить царя царей от этого чудовищного шага — женитьбы на собственной дочери — не знал.       Намджун задумался. Способность мыслить к нему возвращалась довольно быстро, хоть и волнообразно.       — Его предшественники брали в жёны своих сестёр, — сказал он, поглаживая Сокджина по колену. — Не знаю, как это происходит, я вообще не видел себя женатым человеком. Но у меня есть сёстры. И нет дочерей. У меня есть только Сахи, что стала мне дочерью.       Он осушил чарку до дна и продолжил:       — Если бы она осталась единственной женщиной в этом мире, а я — единственным мужчиной… и от нас бы зависел весь род людской, я бы не смог, Сокджин. Я бы чувствовал себя крайне паршиво. Я бы ругал себя за то, что на мне всё и закончится. Возможно, я бы даже убил самого себя, лишь бы не думать об этом, но тут я сомневаюсь, потому что вряд ли бы оставил бы эту девочку совсем одну. Однако, ещё хуже было бы для меня взять её в жёны. Я бы просто не смог…       Отставив посуду, он приобнял Сокджина покрепче.       — Но это — я. А царь царей — это царь царей. Владыка, повелитель, великий царь Персии. Понимаю, что тебе сложно принять его решение, тем более, как советнику… Но, кажется, с этим нужно просто смириться.       — Просто смириться, — горько согласился Сокджин. — Из тысяч женщин, что готовы согреть его постель, что мечтают сидеть подле него на троне, он выбрал собственную дочь! Девочку, что едва вошла в пору расцвета! Как с этим смириться, Намджун, когда я чувствую это порочным? Как мне и дальше служить ему? Как мне сохранить в сердце любовь и верность? Как мне смириться, подскажи?       — Не знаю, — тихо отозвался Намджун. — Попробовать об этом не думать? Попытаться не акцентировать на этом своё внимание? Ведь не то, на ком он женат, определяет его, как царя царей. Его выбор жены не отменяет всех прочих его заслуг, не лишает его власти. Даже если ты знаешь, что он совершает ошибку, если ты не понимаешь его поступка, сам не поступил бы так же никогда, это… Это его решение, Сокджин. Каждый человек, будь он царь или простой земледелец, имеет право на свои решения, на свою жизнь. Ты чувствуешь, что больше не сможешь служить ему со всей преданностью?       — Будь он царь или простой земледелец, — повторил Сокджин. — Все имеют право на свою жизнь. Кроме женщины. Кто защитит эту девочку? Она плачет, Намджун… Она смирится, конечно, у неё нет выбора. Но…       Он отёр злые слёзы тыльной стороной ладони.       — Прости. Сам не знаю, почему меня это так потрясло. Царские дочери как разменная монета между столицей и сатрапами, Атоссу всё равно бы ждало замужество с тем, на кого ей укажут. Нужно просто смириться.       — Может, так даже и лучше, — задумчиво сказал Намджун, поглаживая его по спине. — В отличие от каких-то сатрапов, царь царей точно не будет к ней жесток. Сейчас он смотрит на неё с большой любовью…       Намджун, конечно, и не догадывался, что та любовь не совсем отеческая, да и не мог быть уверен, что вспыльчивая натура владыки не доведёт бедную девочку до слёз ещё много раз. Он просто хотел успокоить Сокджина, поддержать и успокоить. Поэтому и коснулся губами мокрых ресниц.       — Ещё посидим и выпьем? Или хочешь прилечь отдохнуть?       — Прилягу, — решил Сокджин. — Я уже довольно выпил. Не знаю, как завтра на ноги встану…       Обычно он легко засыпал рядом с Намджуном, но не в эту ночь. Нынче он бесцельно смотрел на стену сквозь ресницы, и мысли его были тяжёлыми.       Намджун был рядом с ним, не тревожа разговором, но и не отпуская из рук. А утром помогал прийти в себя, отпаивал чистой прохладной водой, массировал пальцами ноющие виски, растирая по ним приятно пахнущую мазь, и принимал самое прямое участие в процессе одевания царского придворного.       — Как ты? Тебе получше?       — Да… — бесцветно отозвался Сокджин. — Я уже смогу держать лицо и молчать, сидя у трона. Спасибо, Намджун. Спасибо, что был рядом.       Он вздохнул и вдруг спросил тоскливо:       — Когда же вернётся Тэхён?       — Его взгляд нам бы точно сейчас пригодился. — Намджун разгладил ткань на плечах Сокджина и ласково коснулся его губ. — Я всегда буду рядом. Когда смогу быть. Ты нужен мне в любом состоянии.       Но он не знал, когда вернётся прорицатель, тот не обозначил никаких сроков. Оставалось верить, что там, во дворце, с ними обоими ничего не случилось.

***

      — Прекрасный мой, я запамятовал, когда ты возвращаешься в Пасаргады?       Юнги поднял взгляд с цветка, что он пытался спасти, на сидящего на скамье Тэхёна. Руки у него были в земле и он с тоской подумал, сколько минут они проведут в ледяной воде, пока он вымоет грязь. От постоянного холода красивые кисти были шершавыми, кое-где кожа едва не трескалась.       — Ты снова волнуешься за мою сохранность или я тебя уже утомил? — совершенно серьёзно спросил тот, безо всякой улыбки.       В башне прорицателя почти всё было разукрашено его стараниями. Даже в оранжерее на стенах красовались нарисованные цветы, а многочисленные ленты с символами и надписями растянулись в каждой комнате от угла до угла, словно здесь что-то праздновали.       Тэхён знал, что всё это можно будет снять только тогда, когда угроза тотального разрушения исчезнет. Он верил, что его почти детские рисунки помогут этой башне выстоять.       — Я пока никуда не собираюсь, — добавил он, наклонив голову к плечу. — Я нужен здесь. Нужен тебе куда больше, чем царю царей.       — Я бы предпочёл, чтобы ты был в безопасности, — откровенно сказал Юнги. — Чтобы у царя остался хоть один прорицатель, если всё… пойдёт не так. Это аргумент на тот случай, если первый был неубедителен.       За Сокджина он не волновался: тот был в хороших руках, надёжных, любящих. И даже если дворец не устоит, Сокджин это перенесёт.       С Тэхёном всё было сложнее — они прорастали друг в друга неконтролируемо, страстно, с силой и упрямством первых весенних цветов, что пробиваются через мёрзлую землю. Юнги знал, что его падение больнее всего ударит по тому, кого он сам любит превыше всего. Но не было возможности защитить его — и Юнги хотел хотя бы сохранить ему жизнь, если не сердце.       — А я думаю, что мне следует остаться. — Тэхён воззрился на него твёрдо и упрямо. Он чувствовал, что в этот раз не поддастся чужим уговорам, даже если Юнги будет силой его выгонять. — Царь царей не останется без прорицателей, мы не единственные, кто обладает этим даром. А вот если я лишусь тебя — будет катастрофа.       Юнги едва удержал страстные слова на языке. Отошёл, ссутулившись, к чану с водой, вымыл руки и вернулся к скамье.       — Хорошо, — вынужден был согласиться он. — У меня только одно условие. Просьба? — его голос дрогнул почти умоляюще. — Пока я буду жив, ты будешь у меня за спиной.       — Согласен, — легко кивнул Тэхён и взял его за руку, согревая прикосновением. — Надо же кому-то прикрывать твою спину.       И, наконец, улыбнулся.

***

      Тэхён приходил за едой каждый день, и это было единственным способом общения домочадцев Чонгука с внешним миром. Они не выходили за пределы двора, только Чимин ранним утром ездил к источнику за водой и возвращался ещё до рассвета. Нельзя сказать, что это причиняло какие-то сильные неудобства: запасов в доме хватало, гости, не считая Намджуна, к ним и так не ходили. Им было достаточно друг друга, чтобы утолить потребность в разговорах, они не скучали.       Но даже обрывки новостей, доходившие до них, были тревожными.       В больших городах, где люди часто выходили из дома на рынок, по делам или просто в гости, массовые заболевания были нередки. Обычно это случалось по весне или уже поздней осенью. Множество недугов передавались напрямую от человека к человеку, достаточно было одному чихнуть. Ещё немалое количество — от животных, которыми и питались люди.       Тэхён быстро передвигался от дворца до дома генерала, нигде не останавливаясь. Но ему не нужно было задерживаться на улицах города, чтобы чувствовать запах боли и страданий. Чтобы слышать людские стенания, что становились всё громче.       Тэхён не был лекарем. Он не мог помочь этим людям. Его руки были созданы для сотворения прекрасного, но не для лечения. И, конечно, ему было от этого грустно. Но если бы он прошёлся по всем домам и запретил людям есть, пить воду и общаться друг с другом, стали бы те его слушать? Перепуганные и обозлившиеся на странного человека горожане просто выгнали бы его из своих домов. Мало ли, сколько безумного может родиться в человеке?       Однако, были те, кто слушал. И сейчас Тэхён снова был у них в гостях, рассказывая за столом, как на рынке становится всё меньше торговцев и покупателей. Как в каких-то домах по вечерам больше не зажигается огонь…       По дому генерала тоже висели цветные ленты, Тэхён настаивал на этом. Он развесил бы их по всему Персеполю, если бы мог… Но всех защитить не получится — это он тоже знал.       Если на то была воля богов, Персеполь должен был пережить свои худшие времена. Справиться с ними и выстоять.       — Сахи, а ты можешь научить меня что-нибудь готовить? — вдруг спросил прорицатель, меняя тему и слегка улыбаясь.       — О, конечно, — та удивилась просьбе, но легко согласилась. — Прямо сейчас?       — Если ты не слишком устала, — отозвался Тэхён. — Я могу просто понаблюдать за тобой, а ты поясняй, что делаешь.       — Ещё никому и никогда я не доверяла своих кулинарных секретов, — девушка сдержала смех, кивнув в сторону очага, — но для тебя сделаю исключение.       — Спасибо, ты очень добра. — Тэхён поднялся и внимательно наблюдал за всеми её действиями.       Ничего сложного в готовке не было, но Сахи делала это так, что можно было поверить в настоящую магию. Она была обделена талантом в музыке танцах, однако, нож танцевал в её руках, да и сами руки — танцевали, порхали и творили из простых продуктов волшебство. А музыкой были звуки.       — Мда-а, — протянул Тэхён в процессе наблюдения, — мне понадобится много времени и сил, чтобы хоть немного приблизиться к чему-то подобному! Может, для этого вообще нужно выйти замуж? — хохотнул он.       — Вовсе не обязательно, — парировала хозяйка. — Даже рождаться женщиной для этого не обязательно. Чонгук… мой муж… он тоже отлично готовит.       Не проходило ни дня, чтобы она о нём не думала. И о нём, и о Хосоке, что покинули этот дом. Было много забот, но и много радостей. Маленькая Дара вовсю лепетала, хоть и не произносила пока ничего связного, активно ползала и то и дело пыталась принять вертикальное положение. Чимину уже давно не нужно было давать никаких указаний — он всё делал сам, освоившись. Мальчик, что рос у кормилицы, её родной сын, тоже был здоров и активен.       Но Сахи часто думала о тех, кого не было с ними. О дяде, что служил царю и сейчас находился в другом городе. И о муже с Хосоком, чьего возвращения в этом доме ждали каждый день, даже не переговариваясь об этом, но замечая и распознавая в чужих глазах те же чувства, когда во дворе вдруг раздавался топот копыт или ржание лошади.       Но и Тэхёну в этом доме всегда были рады, что приезжал за едой сам, а теперь вот решил научиться сам готовить.       — В нём я вообще не сомневаюсь, — усмехнулся тот. — Есть ли что-то, что он не умеет?       «Любить», — ядовитая, острая мысль заставила красивое лицо Сахи застыть на мгновение в странной гримасе.       — Чимин, принеси, пожалуйста, утром свежих яиц из курятника. Я сейчас забрала последние, — вместо этого сказала она.       — Утром принесу, — отозвался тот. Он тоже готовил: растирал засушенные травы, что собирал летом у реки. Он смешивал их, заваривал и заставлял каждого по вечерам выпивать по полной пиале горьковатого напитка. Чимин не знал, что бережёт их семью — ленты ли Тэхёна, затворничество или его питьё, но не пренебрегал ни одним из средств.       Возможно, Тэхён предложил бы им уехать куда-нибудь подальше на время, в те же Пасаргады, передав послание Сокджину, но тогда они с Юнги точно не пережили бы голодные времена. Одними орехами сыт не будешь.       — Спасибо, — снова поблагодарил он девушку. — Это сложная наука, но я понаблюдаю ещё.       Та потихоньку собирала гостю горячей еды с собой, но знала, что тот не сразу уйдёт. Они с Чимином любили поболтать вдвоём, сидя на улице, Сахи им не мешала. В конце концов, у молодых людей свои секреты.       Вот и сейчас, вроде бы уже попрощавшись, Тэхён не спешил уходить, уселся на крыльце дома и обернулся к Чимину, сорвав какую-то травинку, что росла у ног.       — Какие тебе снятся сны? — полюбопытствовал прорицатель, словно они накануне закончили свою беседу на этой теме, так и не успев её развить.       — Почти никаких, — расслабленно ответил тот, не удивившись. С Тэхёном быстро привыкаешь к неожиданным вопросам. — Иногда снится мой старый дом, дедушка и сёстры. Раньше, первое время здесь, снилось, как меня уводят из дома, как продают… — он запнулся и позволил Тэхёну самому домыслить. — Хосок меня иногда будил по ночам. Потом я как-то успокоился, здесь очень мирно. Душевное тепло очень важно. И сейчас почти ничего не снится. Тебя тревожат сны?       — Скорее, их отсутствие, — улыбнулся Тэхён. — Но не скажу, что тревожит. Я привык, что мне совсем ничего не снится. Никогда не снилось. Я засыпаю и оказываюсь во тьме, абсолютной и непроглядной… Но людям снятся сны и мне всегда интересно о них послушать. А хорошего тебе совсем не снится, да?       — Сны про дом и дедушку очень хорошие, там я ещё ребёнок и счастлив, — поспорил Чимин и улыбнулся грустной, но светлой улыбкой. — Иногда снится что-то, что было, а иногда то, чего не было, но могло бы быть. А почему тебе ничего не снится?       — Не знаю, — Тэхён дёрнул плечами и прикусил краешек травинки. — Может, это какое-то проклятие. Или наоборот… Я слишком много вижу в реальности, нужно же когда-нибудь отдыхать? — хохотнул он в сторону. — А сейчас ты не счастлив?       — Почти, — Чимин отвёл взгляд. — Почти счастлив. Буду счастлив, когда… они вернутся живыми и здоровыми.       В курятнике раздался какой-то шум, Чимин охнул, сорвался с места, но вскоре вернулся, держа за шиворот котёнка месяцев трёх-четырех.       — Опять она кур пугает! — он и выговаривал котёнку, и смеялся. — Нашёл эту проказницу несколько дней назад. Услышал мяуканье, когда ехал за водой. Возвращаюсь — она на том же месте. Вот привёз домой. Она уже поцарапала служанку, чуть не вцепилась в её сына, нашипела на Сахи… Мы её переселили в сарай, но она всюду лазает. Повадилась кур пугать, подкрадывается и прыгает. Никому не навредила, но они кудахчут и от страха хуже несутся.       Он опустился на своё место, успокаивающе поглаживая молоденькую кошечку, но той не сиделось на месте — нужно было обнюхать незнакомого человека.       — О! Какая прелестная! — Тэхён обрадовался животному. Животное в доме — всегда счастье, а уж тем более, если это трёхцветная кошка…       Он осторожно протянул ей свою ладонь, а потом зачем-то представился усатой проказнице.       — Зато, если она у вас приживётся, грызунов не будет, — улыбался он. — Ты уже придумал ей имя?       — Несколько десятков перебрал, ничего ей не нравится, — фыркнул Чимин. — Высокомерное существо, никого не слушает, ходит сама по себе. Как господин прорицатель, только кошка.       Он осёкся и смущённо хохотнул.       — Надеюсь, я тебя не обидел? — ласково спросил он. — Я не хотел, чтобы мои слова показались упрёком или неуважением.       — Ты считаешь Юнги высокомерным? — со смешком уточнил Тэхён, мягко поглаживая кошачью шерсть, но кошке это тоже не нравилось — она отводила голову, лишь продолжая обнюхивать пальцы. — Ну ты даёшь, Чимин! — и совсем расхохотался, давая понять, что ни капли не обиделся.       — Себе на уме — так будет точнее, — поправился тот. — С тобой он точно не такой. И со мной всегда был очень вежлив. Но с ним никогда не поймёшь, о чём он думает… — он позволил пушистой шалунье забраться себе на плечо и весело спросил: — Господину прорицателю случайно не нужна кошка?       — Предлагаешь мне её забрать? — Тэхён снова взял травинку и принялся заигрывать ею с хвостатой. — А может, она и у вас приживётся? Но я бы посмотрел на Юнги, когда принёсу её в башню. Кстати, а со мной ты всегда понимаешь, о чём я думаю? — с Чимином он тоже почти что заигрывал. По-дружески.       — Тоже не всегда, но ты и говоришь больше, чем «Здравствуй, Чимин, спасибо за еду, у вас всё хорошо, до завтра», — рассмеялся тот. — По этим словам трудно понять, что у него на уме. Кроме того, что он всегда погружён в какие-то невесёлые думы. Но он хороший человек. По крайней мере, все так говорят — Хосок, господин Намджун… Если они поладят, я без сожалений её отдам. Хочется, чтобы у неё был хороший дом. Но я даже не знаю, любит ли он животных?       — Вот и проверим, — отозвался Тэхён, посмеиваясь над тем, как кошечка пыталась ухватить стремительно движущуюся в разные стороны травинку. — Поедешь со мной во дворец, Безымянная? Я познакомлю тебя с самым ярким мужчиной Персеполя!       — Почему ты называешь его ярким? — решился спросить Чимин, который уже не впервые слышал это обращение. — И, Тэхён, если господин прорицатель будет против или они не поладят, принеси её обратно, хорошо? Боюсь, она в городе одна не выживет. Пусть этот дом ей и не по сердцу, но всё лучше, чем никакой.       — Принесу, — пообещал тот, а потом задумался. — Потому что он очень сильный. И сияющий. Этого можно и не разглядеть, он не всегда это показывает даже мне… Но я вижу его таким. Сразу увидел. Это не о цвете, а о силе, понимаешь?       Чимин отчётливо вспомнил, как он приходил во дворец, поднимался по ступеням, а Юнги спускался навстречу: опущенные плечи, небрежная причёска, круги под глазами, но в этих самых мрачно горящих глазах такая решимость, словно он этот дворец на собственных плечах удерживал.       — Понимаю, — кивнул он. — Он тоже воин. Знаешь, дедушка говорил, что есть люди, которые служат в войске, а есть те, кто вроде как сидит дома и занимается обычными делами. Но вторые могут иметь душу воина подчас куда сильнее, чем первые. И, когда придёт час, возьмут оружие и будут защищать то, что им дорого. Наверное, он как раз такой. И Хосок такой. Он же вообще никуда не хотел ехать, но было нужно — и он поехал.       — Твой дедушка был умным человеком, — заметил Тэхён, соглашаясь с его словами. — И тебе это тоже передалось. Но я думаю, что в каждом человеке есть воин. И он проявится, когда будет, что защищать. В тебе тоже, Чимин, не сомневайся в этом.       Он потянулся рукой к кошке и пересадил её к себе на колено, придерживая, чтобы не удрала, а потом снова протянул руку, словно решил очистить рубаху на плече от шерсти, но просто слегка его сжал.       — Я поеду обратно, надо накормить Юнги. А завтра вернусь и расскажу, что он сказал на эту… Зачем ты грызёшь мои пальцы, проказница! — Тэхён засмеялся. — Даже Юнги себе такого не позволяет!

***

      — Нелепое блохастое создание, — это были первые слова Юнги, когда Тэхён выпустил котёнка в башне. Та прижала уши, зашипела и метнулась в сторону, прячась за подушками. — Где ты это взял?       — У Чимина. Тот сказал, что вы похожи, — Тэхён проследил за животным и усмехнулся. — Была бы эта кошечка чисто белой, я бы сам предложил забрать её к нам. Тебе не нравятся кошки, Юнги? Мне стоит отнести её обратно? Она игривая, если её не пугать. И может быть очень полезной.       — Похожи? С этой пятнистой живностью? — Юнги не знал, смеяться ли ему на такое заявление или ворчать. — Ты, надеюсь, принёс для неё еды? Чем мы будем её кормить? Зачем тебе вообще понадобилась кошка, Тэхён?       Он засыпал его вопросами, тут же обнимая и расслабленно водя носом вдоль скулы.       — Если она тебе нужна или тебя радует, пусть будет. Меня она точно не стеснит, места здесь хватает.       — И свежего молока, и обрезков от курицы, что готовила Сахи, — подтвердил Тэхён, обнимая в ответ. — И для тебя еда тоже найдётся. А в доме генерала эта хвостатая проказничает, в курятнике балуется. Пусть лучше она шалит здесь. Если приживётся, будет согревать нас ночами.       Тэхён не мог сказать о том, что у него никогда не было животных. В его комнате в Дельфах водились и грызуны, и насекомые. Он подкармливал и тех, и других, не боясь. Особенным любимцем был паук, крупный и важный, он сидел в своём углу и методично плёл паутину, а Тэхён наблюдал за процессом с той же внимательностью, с которой сегодня следил за руками готовившей хозяйки. Но кошка — это совсем другое дело. Её можно было погладить, с ней можно было поиграть, чтобы всем участникам игры это понравилось.       — Нужно дать ей имя, — добавил Тэхён, обернувшись в сторону подушек, за которыми спряталось животное. — Как думаешь, какое ей понравится?       — Джая, — предложил Юнги, почти не задумываясь. — Как Джая Лакшми. Трёхцветные кошки же сулят удачу.       После ужина он устроился на подушках, уложив голову на колени Тэхёну, что-то негромко рассказывая. Успокоенная его голосом кошечка почувствовала себя в безопасности, выглянула, а потом, когда люди продолжали заниматься своими делами, не обращая на неё внимание, осмелела. Тихо прошла по комнате, принюхиваясь и исследуя, а потом, когда уже стемнело, запрыгнула на диван. Юнги стремительно поймал её ладонью, подтащил ближе к груди и замер, лишь слабо придерживая. Перепуганная кошка громко замурчала.       — Тише, не бойся, — мягко сказал Юнги, поглаживая в темноте её шейку. — Здесь тебя никто не обидит…       Даже если бы Тэхён в эту башню слонёнка привёл, Юнги бы не возразил, лишь бы отметил, что надобно расширять пространство. Что уж говорить о маленькой кошке?       — Но лучше тебе не слишком проказничать, — обратился к ней и Тэхён, встречаясь с пальцами Юнги на кошачьей шерсти. — Этот мужчина может стать о-очень грозным!       Предчувствие, что вот-вот и во дворце случится что-нибудь ещё, Тэхёна не покидало, нарастая, усиливаясь. Поэтому он и не мог оставить Юнги. Не мог оставить его наедине с тем, что предчувствовал. Но пока мурчала Джая, сворачиваясь на груди прорицателя под ласковыми пальцами. И сам Тэхён мурчал бы, если бы умел. Пока он лишь вслушивался в эти тихие, чарующие звуки, запоминал их, наслаждался моментом.       — Обязательно порадую Чимина тем, что вы быстро нашли общий язык.       — Вы с ним совсем сдружились, я смотрю, — пробормотал Юнги. — Может, этого юношу мне тоже купить и отдать тебе? Но это когда генерал вернётся. Нельзя оставлять племянницу Намджуна совсем без защиты.       Хотя он не слишком верил в то, что хрупкий музыкант защитит Сахи в случае опасности, Юнги не был склонен недооценивать людей. Никогда не знаешь ни своих, ни чужих пределов.       — Купить? — Тэхён приподнял голову. — Отдать? Зачем мне наложник, Юнги? Даже такой красивый… Мне не помешают слуги, если я займу соседнюю башню, но наложник? Тем более, Чимин?..       Кажется, он задумался, укладываясь обратно.       — Если продолжать животные аналогии, он напоминает мне птичку. Но не из тех, кто легко и весело поют в вышине, восхваляя красоты небес. Эта птица живёт в клетке. И прутья — не дом, не положение, а что-то большее или всё в совокупности. Он красиво поёт, но… не улетит, даже если клетка откроется. Эта птица разучилась летать. А, возможно, и не успела научиться… — Тэхён поглаживал руку Юнги вместо кошки. — Но я вижу, что его крылья здоровы. И очень хотел бы увидеть его полёт.       — Я не предлагаю тебе брать его на ложе, — Юнги поймал его пальцы и переплёл со своими. — Но тебе и впрямь понадобятся слуги. Даже если ты останешься здесь. Лично верный тебе человек. Тебе будет нужен секретарь на твоей должности, что будет следить за твоими делами. Это со мной никто не уживается и я обременяю канцелярию Сокджина, но ты можешь найти себе такого помощника. А Чимин… Он красив и прекрасно играет и поёт, но этим его таланты не ограничиваются. Он любознательный, дед учил его врачеванию и травам… Но ты лучше его знаешь, я только предлагаю.       — Не нужно ему во дворец, Юнги, — поспорил Тэхён, потираясь щекой о плечо весьма по-кошачьи. — Из одной клетки в другую? Даже золотую… Нет. Летать он совсем не научится. Я согласен с тобой, талантов в нём может открыться немало, но ему не место во дворце. Если однажды он обретёт свободу и захочет ей воспользоваться, пусть сам решает, кем ему быть. Я точно не хочу делать это за него. Что я вообще могу сделать? Разве что показать, как расправить крылья…       — Тебе виднее, прекрасный, — покладисто отозвался Юнги. — Это же твой друг. Но если Чонгук вернётся и Чимин однажды захочет покинуть его дом, ты знаешь, в каком сундуке золото, чтобы оплатить его свободу.       Мысль о том, что у них может и не быть никаких «если» и «когда» Юнги отшвырнул в сторону. Они выстоят. У него за спиной Тэхён, прекраснейший из живущих, любовь его сердца — Юнги не позволит ему ни погибнуть, ни дать повод оплакивать себя.