Пастельно-фиолетовый

— Блять, я так больше не могу, — Лоуренс вцепился в одеяло, а затем выхватил из-под головы Эйдена подушку. Полукровка недоуменно заворчал. — Да голоса, суки, — пояснил Лоуренс, зажав голову между подушками, шаря по тумбочке в поисках очков, чтобы разглядеть округлое, хоть и с впалыми щеками, лицо соседа по квартире. Эйден, лежавший до того ближе к стеллажу с книгами и разной хренью, оперся руками о бок будущего медика и заглядывал тому в лицо, низко нагнувшись. — Зря я бухал те три дня, — простонал юноша, крепко жмурясь, как будто это могло отогнать невидимых вредителей. Наконец перестав прижимать к уху подушку, Лоуренс перевернулся на спину и вздохнул, уставившись в потолок. Полукровка играл его фиолетовыми прядями. Лоуренс усмехнулся. Он привык к непосредственности нового знакомого, уже не удивляясь тому, что они настолько стали близки за короткое время. Потом его глаза остекленели, это значило что парень ушел в себя, пытаясь переждать разборки голосов. Эйден знал это и не пугался. Сам он обладал РАС, и неудивительно что они с Лоуренсом сошлись на почве психических расстройств и деструктивных семей. Лоуренсу стоило больших трудов убедить друга (партнера? Эйден в принципе не признавал отношений сексуальных и даже романтических, предпочитая чисто платонические) в том, что абьюз может быть не только явный. Сам он о временах, проведенных с отцом-нарциссом, в трезвом состоянии вспоминал с содроганием. У Эйдена же в такие моменты обычно появлялся нервный тик, что подтверждало слова Лоуренса. Кажется, ничего странного не было в том, что два израненных сердца нашли друг друга и более того стали друг для друга незаменимой частью жизни.

***

Если бы Лоуренс был нарциссом, он бы подумал «низкосортный фрик», увидев полукровку впервые. Эйден совмещал в себе черты двух рас, эмо и альтернативщика в своих необъятных штанах, митенках-фенечках, с крашеными волосами и разными глазами. Но юный Кэмпбелл не был нарциссом. Погранцом-шизофреником разве только. Более того, он сам был фриком для своего отца и одноклассников — яркие глаза, яркие волосы, неформальная кожанка, худоба и изящный чокер на шее. Поэтому он залип на эти разные раскосые глаза и подумал «Вот это парень». Парень оказался милым, разумным и совершенно пропащим. Не имеющим собственного мнения и хранящим свое хрупкое я в руинах. Лоуренс был намерен изменить это.

***

Глаза Лоуренса ожили, он сел на кровати. — Ушли. — Ну и слава Богу! — радостно воскликнул Эйден. Такой же недолюбленный ребенок, как и Лоуренс, но в отличие от него, не страдающий уплощением аффекта. Разве что приступообразной депрессией. Лоуренс снова улыбнулся. Ему нравился этот живой ребенок. Сам он был для этого ребенка в данный момент целым миром. Эйден порой смотрел на Лоуренса с обожанием. Сейчас был как раз такой эпизод. Лоуренс, для которого естественна была подчиняющаяся роль в отношениях, не мог стать этому ребенку родителем. Ведь он и сам был больным ребенком. — Я не хочу спать, — помягче сказал он, когда Эйден разлегся на его вытянутых на кровати ногах. — Если хочешь ложись, я по квартире прошвырнусь, или до магаза. Полукровка шмыгнул носом расстроенно. Лоуренс успел пожалеть — у парня обострение ПРЛ. Нельзя пугать его расставанием. — Я передумал. Посижу тут. Все равно делать нехрен. — Вопреки своим словам, Кэмпбелл зевнул, неосознанно почесав порезы. Эйден отзеркалил движение — у обоих руки в шрамах. — Эээ… — тихо протянул он. Лоуренс знал — семья приучила его обрываться на полуслове. Но сам юноша никогда не жалел слов. — Да не очкуй. Ты со мной спишь в одной кровати. Какие тайны? — Я фанат странных вещей… — протянул полукровка. — Например? — потихоньку уточнял Лоуренс. — Щибари, — нарочито шепелявя, выпалил Эйден, подавая парню телефон с открытой вкладкой. Лоуренс пробежался глазами. — Мне нравится, — тихо ухмыльнулся Кэмпбелл, закончив читать. — А можно… -??? — …Сделать так мне и сфоткать? Чтобы… ты сделал, — сама невинность, отводящая разные глаза. — Ты же ароэйс, — засомневался Лоуренс. Совсем недавно Эйден стоял целомудренной скалой, не признающей романтических ласок и поцелуев в губы. — Но мне просто… хочется! — выпалил Эйден. — Знаешь, мы когда в детстве играли, я всегда был пленным мустангом или заложником или типа того. Лоуренс вздохнул. — А если у тебя что-нибудь затечет и отвалится по моей милости? Ответом был прямой, неожиданный взгляд, сопротивляться которому было нельзя.

***

— Ну как там? — пропыхтел Эйден. Он был оплетен мягкой веревкой как посылка в упаковочную бумагу. Лоуренс заканчивал завязывать последние узелки. Все по статье, все ладно и неторопливо. Неторопливо еще и потому, что руки дрожат, а на осмысление каждого пункта требуется время. Он чувствовал напряженность Эйдена, которая спадала по мере того, как веревка принимала комфортное положение и натяжение. Она нигде не впивалась в кожу и одежду. На смену ажиотажу пришла легкость и пустота, из которой ударила вверх по легким, вышибая воздух, паника. Эйден попытался сдвинуться с места — и не смог. Впереди маячила карта звездного неба, висевшая над кроватью. Только он — беспомощный. одинокий, как эта карта. Загнанный в ловушку по причине собственной никчемности. Только он и узор звезд. Скоро зажжется еще одной, полукровка, которому нет места ни там, ни хздесь. Лоуренс крепко, но нежно, обхватил товарища. «Ты сам просил». Нет. Никаких триггер-фраз. — Я сфотографировал. Сейчас увидишь. Красиво получилось. Собравшись с духом, Лоуренс продолжал самое важное, самое сокровенное: — Я здесь. Ты не в плену. Все хорошо. Я тебя люблю и не причиню тебе боли, слышишь? — он стал на колени рядом, закрывая ужасную карту. Из глаз Эйдена потекли слезы. Лоуренс почувствовал что его спину ошпарило кипятком. Болезненным порывом он схватил лезвие, и…

***

— А веревка красивая была, — вздохнул полукровка, когда они сидели рядом под пятнистым пледом. У тебя была паническая атака. Я не мог оставить тебя страху. Я сделал, что должен был. Лоуренс не говорит ничего этого, задерживаясь на фотографии. Там Аоки собственной персоной. Грудь оплетена, худые руки связаны за спиной. — Ты намного красивее. Эйден улыбается.